Канун всех нечистых. Ужасы одной осенней ночи - Максим Ахмадович Кабир

«Ну, это вряд ли, – хмыкнул про себя Аверин, хлопая дверцами. – Не больно-то он платежеспособен. Я лично прошил ему купол, когда он хотел меня слопать. И ему, и твоей маме, и твоему младшему братику».

– В Москву нельзя, – буркнул Аверин, разворачивая машину. – Там мясорубка. Метро затоплено кровью. Военные стреляют без разбора.

– Но родители… – запротестовала звезда.

– Перекантуемся у меня на даче. За Лобней. Обмозгуем, что да как, я…

Он осекся, заметив, что певица массирует свою щиколотку и морщится.

– Укусил, да?

– Чуть-чуть, – захныкала она испуганно.

Аверин съехал к обочине. Стая озадаченных ворон кружила над мертвецом, медленно ползущим по футбольному полю.

– Покажи.

Она задрала штанину. На коже, гладкой, словно в разгар эпидемии певица не забывала брить ножки, красовался полумесяц клоунских зубов.

– Черт, – в сердцах произнес Аверин. – Черт, черт, черт.

«Три часа, – подумал он, – на превращение уходит три часа. Потом она будет настоящей невестой Франкенштейна, созданной из одного трупа, а не из нескольких, и без всякой помощи электричества».

– Это плохо? Плохо, да? Ой, мамочка!

– Сиди смирно.

Аверин стащил рубашку и перебинтовал ею рану.

– У вас на плече татуировка с моим лицом, – сказала певица, глотая слезы.

– Совпадение, – ответил Аверин и ткнул в звезду электрошокером. После взял за волосы и резко ударил головой о приборную панель. Из распахнувшегося бардачка на колени обмякшей звезды высыпались диски с ее хитами.

Аверин ласково почесал певицу за ушком. Потискал грудь.

– Родная, – сказал он, – родная…

Он был готов к такому раскладу. И заранее запасся щипцами, зубилом и молотком.

Исключено, что в посмертном существовании невеста Франкенштейна соберется петь. А беззубая, она станет идеальной женой. Да и шрамирование ей не помешает, чисто для красоты. Как в клипе.

Им суждено быть вместе. Отныне и навеки. Ну, или пока ее шикарная грудь не истлеет.

В салоне заиграла песня о всепобеждающей любви.

– Хороший день, – ухмыльнулся Аверин, – чертовски хороший день.

Глина

Тедди Рузвельт победил на выборах в девятьсот четвертом, но родители не голосовали. Мы не граждане США пока.

Прошел год с тех пор, как я, мама, папа и маленький Яков покинули Минскую Губернию, плыли через океан, чтобы мрачный шабесгой на Эллис-Айленд выдал нам необходимые документы. Всего год, а я уже умею читать по-английски. Я такая умная!

Мы ютимся в квартирке на Стоун-Стрит, она слишком тесная, а Нью-Йорк слишком огромный. Папа работает в магазине готового белья Гура Левина. Он состриг пейсы.

Мама много плачет и проклинает Колумба. Она упорно говорит на идише и цитирует Левита. «Горе нам, горе», – вздыхает она. Папа спрашивает, что сталось бы со мной и Яшей, забери царь папу в свою армию.

Этажом ниже живет реб. Он ходит к нам в гости, и папа зажигает свечи Шаббата. Подсвечники и бокал для киддуша начищены до блеска. За окнами сверкают газовые фонари и едут конки.

«Эйшес хайил», – поет мама и снова улыбается.

Папу избили у синагоги. Яша испугался, увидев синяки, и я поведала братцу, что есть люди, которые не любят нас просто так. Как те страшные черносотенцы, устроившие в Минске погром. Потому что мы распяли Христа и укокошили Александра II.

Папа не обратился в полицию, сказал, что напавший сам был полицейским. Здоровенный патрульный, он торчит на Второй авеню, засунув пальцы за ремень и выпятив живот. Я хочу показать ему язык, но боюсь за папу.

Здесь ненавидят не только нас, но и негров, ирландцев, азиатов и цыган, а еще французов изредка и порой католиков. Их хлебом не корми, дай лишь поненавидеть кого-то.

Местные с транспарантами толпятся у синагоги на Нижнем Ист-Сайде. Я вижу ошибку в слове «вонючие».

Через две недели после праздника Шмини Ацерет Гуру Левина нашли убитым. Кто-то приколотил гвоздями ермолку к его макушке. В тот же вечер подпалили магазинчик Левина, и папа остался без работы.

Мы шагали на поминки вереницей черных фигурок, папа стискивал кулаки в бессильной ярости, а реб утирал слезы.

Ночью мне снился кошмар. Чудовище, бредущее мимо ресторанчиков, аптек, булочных. Исполинское, бесформенное, воющее в октябрьской мгле. Я проснулась, дрожа от страха. Думаю, это из-за того, что я посмотрела в зеркало, задрапированное по случаю семидневного траура «шиву».

Мама режет ткань. Папа делает выкройки. У нас будут лучшие плащи в Америке. Мама сказала, что мы тянем лямку.

Наш реб сошел с ума, носит домой ведерки грязи. Еще он спорит с папой, почти ругается.

Луна покидает небо на десятый день месяца Хешван, и лишь фонари борются с темнотой городских улиц. Свечи Шаббата горят ярко.

Мне нравится один парень. Абель, он племянник реба, американец и член профсоюза. Рыжий и живой на фоне блеклых и высохших талмудистов, которые навещают реба. Абель курит в подъезде, его руки по локоть покрыты глиной, и щека измарана. Он подмигивает мне.

У синагоги в толпе митингующих стоит побивший отца полицейский. Он узнает меня и Яшу, он ошивался неподалеку от магазина Левина, когда тот пылал и дружинники тащили по брусчатке бесполезные гидранты. Полицейский ухмыляется и грозит нам пальцем. Я спрашиваю, почему Бог не накажет убийц дяди Гура.

Мама рассказывает об Иуде Маккавее и греках, осквернявших наши храмы. «Нью-Йорк Геральд» публикует статью о трех поджогах в Ист-Сайде.

– Не желаю в этом участвовать! – сердится папа. Я приникла к дверям родительской комнаты. Ловлю отрывки разговора.

– Я не причиню вред своим детям ради мести!

Мать твердит, что это капля крови. Крошечная капелька, чтобы пробудить голема.

«Голем» в переводе с идиша – «глупый». Как мой папа.

Мне снится странный сон. В нем я взрослая, прекрасная и голая, мое тело расцвело, по венам разливается сила, а по коже ползут рисунки, какие носят мужчины в портах, только это не якоря, не женские портреты, а таинственные растения. Я смотрю на себя со стороны, будучи и наблюдателем, и объектом, и растениями из чернил, и кровью в бутылочке, которую держит в руке взрослая я, – кровью моего народа. У взрослой меня красные глаза без зрачков.

Я просыпаюсь с колотящимся сердцем.

На двадцатый день месяца Хешван мы с Яшей спускаемся к ребу. Он выслушивает меня, худое лицо предельно сосредоточено. Он велит найти Абеля. «Истукан теперь у него», – говорит реб.

Мы идем по улице, вдоль домов в жирной саже. Грохочут конки и омнибусы, с облучков свистят возницы. Рыбные