Мир жизни и смерти 11 - Павел Михайлович Пуничев

был занят тем, чем мечтал заняться с раннего подросткового возраста. С того времени, как я узнал, что где-то есть чистое море, рядом с которым можно ходить не в костюме химзащиты. Я строил песчаные замки. Зачерпывал полную ладонь песка, напитанного солёной морской водой, и меж пальцев тонкой струйкой спускал его, выстраивая высокие шпили и приземистые кособокие здания, формируя из них целый город.

— И вот ради этого я сегодня поднялась ни свет ни зря… — Раздался рядом лениво-возмущённый голос Лапочки, — знала бы, прихватила бы для тебя совочек и детское ведёрко.

Я не обратил на её слова никакого внимания, продолжая завороженно наблюдать, как стекающий с моих пальцев песок образует всё новые и новые строения, состоящие из кривоватых наплывов, косоватых башенок с разбросанными по ним в хаотичном порядке оплывшими окошками. Я достроил самую высокую башню и улёгся на песок, снизу вверх любуясь на своё творение. Оно если и могло поразить, то только своей убогостью, однако для заселявших его существ это место являлось домом.

Я прикрыл глаза, но странный город всё равно остался у меня перед внутренним взором.

Убогие кособокие строения, подпирающие и даже наваливающиеся друг на друга, были зажаты между обветренной скалой, дающей хоть какую-то тень в эти жаркие, удушливые дни и упавшим когда-то с неё большим обломком. Тулились они возле единственного в округе убого водоёма, наполненного мутной, солоноватой водой. Он был источником жизни для этого поселения. Охотится же жители выходили только в сумерках, выискивая в окружающей их пустыне скорпионов, жуков и змей. Сейчас же в разгар дня, все они забились по своим норам, созданных из песка жилищ. Первые полуразумные обитатели этого мира, ведущие примитивную жизнь собирателей, в мире заселённом страшными чудовищами и титанами, наделёнными практически безграничной мощью. В их примитивной религии была лишь одна молитва, что должна была уберечь их от страшного зла. Ведь не было судьбы хуже, чем встретиться с сильными мира сего и данный посёлок ждала именно такая судьба.

Солнце взошло в самый зенит, когда его закрыла титаническая тень. Перворожденный дракон парил в высоте, наслаждаясь солнцем и ветром под своими крыльями. Он был столь огромен и силён, что на земле под ним нарастала песчаная буря, поднятая редкими взмахами его крыльев. Земля тряслась, вставая на дыбы, а песчаные столбы под его крыльями поднимались на многие километры.

В небольших кривоватых окошках начали появляться морды жителей города, внешне напоминающие превратившихся в зомби крокодилов. Их рыбьи глаза испугано расширились, а в следующее мгновение в их поселение ударил небывалый песчаный шторм, в мгновение разрушая часть жилищ, а другие засыпая по самые крыши. Титан улетел и буря скоро затихла, однако для жителей поселения было всё закончено. Некоторые из них, хотя ещё дышали, уже были мертвецами.

Первым наружу выкопался матёрый самец и не пытаясь помочь выбраться остальным, бросился к тому месту, где ещё совсем недавно плескалось местное озерцо. Вот только сейчас на этом месте лежал многометровый слой рыхлого песка, без всякого намека на пропитавшую их воду. Житель разрушенного посёлка бросился туда, не обращая внимания на палящее солнце, которое нещадно жгло спину и непривычную к свету чувствительную кожу ночного жителя, и начал лапами разгребать сыпучий песок. Через несколько минут, когда его спина уже покрылась волдырями, рядом с ним оказался его соперник, оттолкнувший его в сторону, и начавший копать сам, чтобы быстрее добраться до животворной влаги. Первый, чья кровь уже кипела, а нещадная жара начала сводить с ума, подхватил с земли увесистый камень, одним ударом разбивая сопернику голову. После чего обратил внимание и на остальных спасшихся: детей и женщин, жмущихся к скале в поисках хоть какой-то тени. Через несколько минут с ними было тоже покончено, а единственный временно выживший забился в освободившуюся тень, истекая лимфой из лопнувших во время боя ожогов.

Его невнятные мольбы и стенания о своей горькой судьбе, жалобы заживо погребённых под тоннами песка, и убитых им, сплелись с мольбами и стенаниями тысяч жителей других разрушенных поселений, вызывая резонанс в земле, который дошёл до знакомой мне пещеры, где в коконах вызревали новые инструменты этого мира, которые были предназначены изменить его.

Вот один из коконов начал дергаться и растягиваться, его оболочка треснула, выпуская наружу бесформенное нечто: оборотня, начавшего искать свою форму по мере того, как оно продвигалось к выходу в большой мир.

Результат, получившийся на выходе, мне не показали. Следующим кадром нам вновь показали летящего титана, а затем внизу на земле будто вспыхнуло ещё одно солнце, и большой огненный шар, яркий настолько, что на него было больно смотреть, в единый миг преодолел разделяющее их расстояние, врезаясь в грудь дракону, прожигая в нём огромную дыру. Мир потряс вопль, в первый раз почувствовавшего боль почти бессмертного существа. Его крылья подломились, и содрогающееся тело понеслось к земле, врезаясь в неё, вызывая сотрясения и катаклизмы на многие тысячи километров вокруг.

Спустя месяцы, когда немного улеглась поднявшаяся в воздух пыль, стало видно лежащее неподвижно тело, из раны на груди которого продолжала течь кровь. Древний бог, послуживший одноразовым инструментом, никуда не делся. Он стал частью дракона, слившись с ним, не давая ране закрыться, заставляя титана слабеть, слабеть с каждым мгновением. Убить титана нельзя, можно лишь отправить его в небытие, где тот будет истаивать, становясь всё слабее в каждым тысячелетием, пока полностью не растает, слившись с породившим его миром.

И тысячелетия проходили одно за другим, треснувшая от удара земля разродилась источниками, омывающими поверженное тело, приносимая ветром пыль и грязь, а затем птичий помёт, сформировали на теле титана почву, проросшую первыми ростками, а ещё краткое тысячелетие спустя остров покрылся непроходимыми джунглями. Существо же, лежащее под ним хоть уже и не было живо, но и не умерло, всем своим естеством стремясь туда, ввысь, к небу, туда и лишь туда, где он был так свободен и счастлив. Его кровь изменила окружающие, в небеса поднялись фонтаны воды, над которыми заклубились такие родные облака, ставшие пристанищем для души, прикованного к земле недвижного тела.

Этот образ начал таять, сменившись безразличной серостью. Серость начала темнеть, а затем, когда я открыл глаза, стало вновь светло, а надо мной раскинулись уже поднадоевшие облака. Никогда бы не подумал, что облака могут надоесть, но прошарахавшись внутри них чуть ли не полдня, я начал относиться к ним несколько по-иному, чем когда любовался парящими в небесах облаками издалека. Вблизи это очень скоро стало напоминать какую-то изощрённую пытку или же слегка