Кукла на троне - Роман Евгеньевич Суржиков

пары лошадей, погребенные под руинами конюшни. И шесть человеческих могил: четыре подписанные, две безымянные. Видимо, жители ближней деревни побывали здесь, похоронили хозяина гостиницы и его работников, подписали могилы, но двух мертвецов они не знали.

— Четверо здешних, — сказал Рыжий, — и двое случайных постояльцев. Не проснулись, когда начался пожар, и погорели. Бедняги.

— Вряд ли мертвые могли проснуться, — ответил Марк. — Всадники убили их сразу же, едва вошли в гостиницу. Увидели — и закололи, как лесника. Потом поели, накормили коней, поспали. А утром подожгли постройки и двинулись дальше.

Рыжий глянул на остов конюшни, оценил расстояние от нее до дома. Ярдов двадцать — никак огонь не перекинется, если нарочно не подпалишь.

— Да, чиф. Вы правы.

На всякий случай осмотрели развалины. Побродили по двору, поковырялись в снегу, где он как-то подозрительно бугрился. Заглянули в остов дома. Не нашли ничего значимого, кроме собачьего скелета. Мертвая гостиница могла сообщить лишь одно: здесь всадники вошли в лес, либо из него вышли.

«Лесной приют» стоял на опушке, в четверти мили от дороги. У тракта имелся путевой указатель: на восток — Оруэлл (15 миль), на запад — Кейсворт (4 мили), на юг — гост. «Лесной приют» (близко).

— Допустим, — сказал Марк, — молодчики выехали из лесу и увидели этот же указатель. В Оруэлл они бы не пошли: там полно и полиции, и солдат. Идти снова в лес — странно: зачем тогда было выходить на дорогу? Остается Кейсворт. Едем туда.

— Еще они могли, чиф, приехать из Оруэлла, сжечь «Лесной приют» и пройти сквозь лес к рельсам. Мы же не поняли направление следов.

— Верно, не поняли. Но если всадники шли к рельсам, то там они сели в поезд и уехали, и мы их никогда не найдем. Будем надеяться на лучшее: что они шли от рельс.

• • •

Город Кейсворт насчитывал двенадцать тысяч жителей, и добрая четверть из них собралась на площади у церкви. Подобное столпотворение бывает в праздники, в ярмарочные дни и при осаде. Что удивительно, ни первое, ни второе, ни тем более третье не имело места. Горожане просто толпились на площади, тяготея к порталу церкви. На ступенях стояли четверо. Они вещали, горожане слушали.

Из задних рядов, где очутились подъехавшие Марк и Дед, сложно было разобрать речь. Слуха достигали лишь некоторые слова, причем отнюдь не ласковые: «зажрались», «катаются в масле», «богатеи». Заинтересовавшись, Марк протолкался вперед, заодно приглядываясь к ораторам. Все четверо были мужчинами. Трое держались группой и явно были хорошо знакомы, четвертый стоял чуть в стороне. Трое говорили тише и ровнее — рассказывали что-то. Четвертый разрывал их речь внезапными хлесткими возгласами.

— …каждый день пируют. Ей-ей, каждый день. Телеги с харчами во дворец так и прут одна за другой. А на утро выбрасывают объедки — тысяча нищих ими питается. Тысяча человек — на объедках!

— Да! Народу всегда одни помои!

— Потом, значит, тиятр. Сам светится, вся улица светится, и не свечами, а искрой. Говорят, за час пять эфесов сгорают. Пять золотых за час — фить и нету! А за ночь сколько — подумать страшно. И никто из простых этого даже не видит: в тиятр одни вельможи ходят.

— Да! Все богачам! И им все мало!

— Собачьи бега тоже хороши. Навезли во дворец таких кобелей, что с овцу размером. Штук пятьдесят, не меньше. Сколько они жрут — только представь…

— Да что собаки! Ты за ремонт скажи!

Марк растерялся. Народное возмущение?.. Против Короны?! Это было очень странно. Мужики любят жаловаться: на лордов, бургомистров, сборщиков податей, шерифов, цеховых старейшин… На тех, кого знают лично, с кем то и дело сталкиваются, от кого получают пинки. Но ругать императорский двор?! Да еще так пренебрежительно?! Народу свойственно верить: владыка велик, как ясное солнышко. Все неурядицы в жизни — только из-за того, что владыка видит не все закутки державы. Где он недоглядел, там собачонки распоясались. А заметит его величество — сразу их приструнит!

Даже когда Адриана обвиняли в ереси, жестокости, святотатстве — эти упреки все же звучали уважительно. Да, тиран, да, поступил скверно. Но это — понизив голос, полушепотом, даже с сомнением: тиран, но великий человек, нам ли его судить?.. А тут: «зажрались»!

— Ага, ремонт, значит, затеяли. Сами же бомбили дворец — теперь сами чинят. И мало им просто починить, так еще начали рекос… рекнос… в общем, перестраивают наново! Там крышу перекладывают, здесь стены перекрашивают. И красят, уж конечно, не белилами, а серебром или золотом. Статуй навезли — видимо-невидимо! Тащат их и в дом, и на крышу — всюду статуи! Все беломраморные, конечно… А один зал украсили цветами! Среди зимы-то! Полный корабль цветов!.. Аж из Шиммери!..

Оратор даже задохнулся от возмущения, вспомнив эти цветы. Тут Марк мог понять его чувства, поскольку хорошо знал достатки простого горожанина. Один горшок хризантем, привезенный из Шиммери, стоит года мужицкого труда.

— Скажи другое: из тех цветов половину потом выкинули. Не подошли, значить…

В это первый мужик не сразу поверил, переспросил:

— Точно выбросили? Уверен?

— Сам видел! Ходил на набережную поглядеть: груда зелени на льду валялась.

— Вот же… вот же… — горожанин не сразу нашел слово. Выронил глухо, с робостью: — Кровопийцы…

Четвертый, что стоял осторонь, подхватил:

— Да, верно! Кровопийцы! На чьем горбу цветочки выращены? Чьим потом и кровью за дворец плачено? Нашими, братья! Нашими!

— И подати выросли, — добавил невпопад первый рассказчик, словно пытаясь извиниться, оправдаться за слетевшую грубость.

— Кровопийцы и есть! — заорал кто-то из толпы. — Налоги вдвое!

Вот тут ахнуло — упало на благодатную. Цветы из Шиммери, собаки из Ориджина, сияющий «тиятр» — все это далеко, будто в сказке. А налоги-то — плетью по живому!

— Да, вдвое!

— Говорили: из-за войны. Ага, щас!

— Война кончилась — подать еще выше!

— Не на войну, а на дворец!..

— Крови нашей никак не напьются!..

До сей минуты Марк не видел причин вмешиваться: на то есть местный шериф с констеблями, чтобы выловить зачинщиков и влепить шестнадцатую Эврианова закона. Но сейчас толпа заголосила, и Марк уловил настрой: не тупая стадная злоба, не зависть с ненавистью, а — обида, усталость от поборов. Сердце дернулось: жаль этих людей. Ни в чем же не виноваты, кроме сказанной правды, а влетят на рудники или галеры.