Тепло ли тебе - Алиса Чернышова

Для (большинства) людей, история принадлежит книгам, и пыльным архивам, и скучным лекциям о великом и мёртвом. Но для меня, живущего с этим городком столетие за столетием, очень мало значения имеют всякие великие события и люди, которые вершили… Что бы они там в общем ни вершили, ну.

Я помню историю вкусами и запахами, музыкой и тишиной, тканями, модными в том сезоне, когда родилась бабушка вон той официантки, и мастерами, которым ты помогал строить лет двести назад вон тот домик на углу. Для меня история живая, бытовая и очень реальная, она дышит и живёт на этих улицах, наслаиваясь и расстилаясь под ногами, порождая настоящее паутиной связей и повторений, порой грустных, а порой и…

— Только не говори, что у тебя опять минутка меланхолии. Ты понимаешь, я надеюсь, что в исполнении существа твоего калибра это уже почти что неприлично?

О. Он пришёл.

Столько лет, и я никогда не перестану удивляться, как существо вроде него, кричащее о своей злобности всем, желающим слушать, ухитряется проявлять столько привязанности к тем нескольким, кого он однажды счёл своими. Я никогда не пойму этого, возможно, даже не стану пытаться.

Да, когда-то я поделился силой с более молодым духом плюща и тиса, когда тот был ослаблен зимой и железом; но я никогда ничего не просил и не ждал в ответ. Я сделал бы это для кого угодно из братьев и сестёр, к тому же, это практически ничего мне не стоило… Но каким-то образом для него, даже спустя множество лет, это остаётся поводом для верности и заботы, граничащей с одержимостью.

Впрочем, все его эмоции граничат с одержимостью. В этом, он самый что ни на есть типичный ши.

— Иво, — склонил голову с улыбкой я, — мне казалось, что ты в наши дни редко возвращаешься в нашу сонную глушь… И ещё реже — без компании.

— Грязные инсинуации, — усмехнулся он, — я всегда рад прогулке обратно к корням. Особенно когда есть хороший повод. Должен же я был рано или поздно навестить твой фестиваль снова, тебе не кажется?

— И никаких других поводов?

Он расширил глаза своего человеческого аватара в притворном возмущении.

— Какие могут быть поводы?

Я вздохнул. Ну конечно, он просто совершенно случайно оказался здесь буквально на следующий день после того, как связывающее меня имя прозвучало…

— Кто тебе сказал?

— Сказал что? Неужели что-то случилось? — захлопал человеческими глазами он.

Я только махнул на него рукой, прикидывая, что надо будет снова провести обстоятельную беседу с тем плющом, что разросся в моей роще. Скорее всего, будет это бесполезно. Но, по крайней мере, попытаться я должен. Сколько за мной можно шпионить, право слово?

— Конечно, ничего не случилось, — пожал плечами я. — И, в любом случае, я рад тебя видеть. Слышал, о тебе выпускают новую книгу, и она уже вызвала огромный интерес; поздравляю. Нашему брату очень выгодно быть книжным персонажем, особенно в эти дни.

— Любовь, тьма и магия продаются, — пренебрежительно передёрнул плечами братец-тис, — как и стиль в целом. Даже если в эти дни они предпочитают рассказывать о рафинированных, приукрашенных, загнанных в рамки их представлений нас, под этой поверхностью лежат те самые чары и слабости, что много столетий назад. Их всё ещё тянет к нам, как и раньше. Главное — найти подходящего человека, который напишет тебя так, как тебе хочется быть написанным, не отступая ни на шаг от того, что ты желаешь… Но конечно, людям нельзя доверять даже в такой малости.

Я слегка улыбнулся: братец-тис, века там или не века, оставался болезненно и умилительно — собой.

— Но разве в союзе творца и вдохновения, как и творца и творения, который часто один и тот же союз, не двое играют в игру? — спросил я невинно, просто потому что я тоже люблю играть. Кто из нас не любит?

Братец-тис приподнял бровь, его плющ зашелестел на границе моего сознания, немного насмешливо и немного угрожающе, всё как всегда.

— Я задаю правила.

— Ровно до того, как ты перестаёшь их задавать, — подмигнул я. — Это справедливо и для них, и для нас. Мы и они всегда стоим по две стороны невидимой границы, уравновешиваем высокомерия и слабости друг друга, перетекаем из одного в другое. И ты знаешь это, даже если ты очень не хочешь этого знать.

— Люди, — ответил он, — они имеют над нами слишком много власти, чтобы не быть опасными.

Нет, это правда слишком весело.

— И ты не думаешь, что они могут то же самое сказать о нас?

Он сверкнул глазами.

— Ну что же, нам повезло, что они не верят в нас, не так ли?

— Действительно, повезло, — я не знаю, что бы делали люди из нынешнего мира железа, если бы знали о нас. Но в одном уверен: ничего хорошего. Даже если порой древний закон, не позволяющий чарам вершиться под чьим-то пристальным взглядом, раздражает.

— Ну хоть это ты признаёшь, — демонстративно вздохнул братец-тис. — Иногда мне страшно наблюдать за тем, куда могло бы завести тебя твоё человеколюбие…

— Пока что оно приводило меня только в самые лучшие места.

— Только потому что я позаботился о том, чтобы люди рассказывали нужные сказки, — сказал он, и в голосе прорезалось острое предупреждение.

О. Вон оно что.

Я всегда спрашивал себя, действительно ли моё везение было случайным, правда ли весь этот культ локального духа, вернувший мне силы и даровавший свободу, образовался без посторонней помощи. Не то чтобы я не верил в благодарность человеческую, конечно! Просто в их страх я верю не меньше. Как и в короткую память. Потому…

— Ты помог мне тогда, когда я… Спал.

Братец-тис презрительно скривился.

— Я должен признать, мне не пришлось делать слишком много: ты хорошо выбрал человека для сделки. Но всё же, разумеется, я вмешался. Я позаботился, чтобы мешки с кровью, ради которых ты едва не отдал свою бессмертную жизнь, оценили это по-достоинству… Ты всегда был слишком добр, пихтовый братец. И я не понимаю этого, но уважаю. Потому для всего, что не вписывается в твою доброту, у тебя есть я.

Я приподнял брови.

— Мне казалось, ты занят, работая книжным персонажем и человеческой музой…

— Для некоторых вещей я всегда найду время. И я могу найти его прямо сейчас.

Вот как.

— И о чём же мы говорим?

По губам его скользнула неприятная усмешка. Он поднял взгляд туда, где из огромного уродливого здания со стальным скелетом и зеркальной шкурой выходила знакомая фигурка.

— Я