Поцелуй Снегурушки - Мария Тиамат

Ему вдруг перестало хватать воздуха, руки и ноги задрожали, точно студень, от осознания, что он добровольно шагнул в ловушку, которая может в любой момент захлопнуться, и Иван, как был, осел на подвернувшуюся сырую корягу. А в ушах, несмотря на противный звон, текла укоризненная, скрипучая речь Плакальщицы:

– Вот потому-то и не сказала. Думаешь, в таком состоянии ты бы быстрее нашел Аксинью? Да ты бы только и думал о том, как живым вернуться, и страх бы тебе разум туманил. Тут же и с пути бы сбился. Выбор твой горек и опасен, парень. Решайся. Либо возвращаешься к Снегурушке на смерть лютую, но рядом с дорогими тебе близкими, либо пытаешься спасти хоть кого-нибудь. Хотя бы себя. Но взамен рискуешь остаться здешним пленником. Подумай, а я пока с Аксиньей переговорю. Поди сюда, голуба моя.

Мимо прошелестело бревенчатое тело чудища, и опустившиеся до шепота голоса стали неразборчивыми. Иван сидел, как оглушенный, и ничего не слышал; в голове по-прежнему эхом отдавался укор Плакальщицы, обретая смысл, а щеки постепенно заливало густой краской. Теперь он стыдился, что в первую очередь испугался за самого себя. Что на мгновение предпочел никогда не узнавать правду о пришелице. Но ведь он отправился сюда, чтобы защитить Марьянку, – разве это не стоило риска? И Вербе, и Офимье, и старосте Пантелею, и матери с отцом – им всем, получается, грозит смертельная опасность… И он оказался здесь не просто так: Агафья всегда говорила, что у него есть дар. Его вели сюда сами Близнецы-Создатели! Иначе и быть не может, не правда ли? Ухватившись за эту соломинку, Иван почувствовал себя увереннее. Ну разумеется, он спасет их. Надо только действовать, а не тратить драгоценное время.

– Дождись меня, Марьянка, я вернусь, – прошептал Иван, крепко зажмурившись в надежде, что его мысли каким-то образом достигнут сестры.

Решительно поднявшись, он подошел к крыльцу избушки. Судя по всему, хранительница перепутья не могла покидать своего жилища, и чудовище склонилось к ней, покорно слушая. Вся его поза неизъяснимым образом излучала глубокую печаль, пока Плакальщица что-то хмуро ему шептала.

– Я готов, – заявил Иван, когда они к нему обернулись. – Я проведу Аксинью в свой мир. Что для этого нужно сделать?

На этот раз слово взяло чудище:

– Чтобы мне открылся путь в мир живых, понадобится твоя кровь.

– Да пожалуйста.

Достав из-за пояса подарок отца, Иван прижал кинжал к ладони. Тонкое белесое лезвие, полупрозрачное к режущему краю, легко впилось в кожу, и из разреза выкатились ярко-красные капли. Одно из щупалец чудовища протянулось, слизывая их, и исчезло в оконном проеме.

Миг – и Иван, сморгнув, не поверил своим глазам. Не было никакой развалюхи-избы, а на ее месте стояла девица в льняной рубахе до пят и сарафане. Украшенное бисером очелье придерживало русые волосы. Светлые, не забранные в косу, как это было принято у него в деревне, локоны вспыхивали медью на свету, точно по ним пробегали искры, а мягкие серые глаза смотрели настороженно и чуть испуганно. На небольшом вздернутом носике угадывалась едва заметная россыпь веснушек. Весь облик Аксиньи дышал кротким весенним теплом, так что Иван невольно ею залюбовался. А затем спохватился, вспомнив о словах, которые отпустил в первые минуты встречи.

– Да уж, такой красавице только в облике чудовища и прятаться, чтобы женихи не донимали, – натянуто засмеялся он, пытаясь сгладить неловкость.

Однако Аксинья на шутку не отреагировала, осталась серьезна и молчалива. Колючий взгляд исподлобья не вязался с прежде трогательным образом несчастного чудища, и Ивана вдруг охватила растерянность. Он был один в совершенно чуждом ему месте с иными законами и собирался в опасное путешествие с незнакомкой. Он знал о ней не больше, чем о Снегурушке, и, собственно, даже не понимал, зачем она вызвалась помогать ему. Чего хочет взамен? Да и вызвалась ли?..

Вместо Аксиньи вновь заговорила Плакальщица:

– Что ж, Иван, коли хочешь вернуться в свой мир с Аксиньей, придется тебе отправиться отсюда в путь-дорогу, прежде чем мы снова встретимся.

– Хорошо, но для чего? Почему я не могу просто войти в твою избу и пройти назад через ту же дверь? Снова чародейские правила? – Он начинал уставать от недомолвок, от того, что слишком многого не понимал и действовал, как в тумане, слепо полагаясь на странных проводников.

– Ты-то могешь, а вот Аксинья крепко повязана с чертогами духов, – кивнула старуха. – Держит ее ноги здешняя земля, и не хозяйка она себе больше. Чтобы вырвать свободу, ей нужно идти дорогой неспешной, дальней, понемногу преодолевая сопротивление. Тогда получится. Да вот, пожалуйста, сам попробуй. – И Плакальщица отступила за дверь, а за ее спиной вдруг оказался не сумрак избы с отблесками огня, а знакомый зимний пейзаж.

Над срубами снова падал хрусткий рассыпчатый снег. Солнце размытым яичным желтком уже клонилось к горизонту, роняя на землю первые сиреневые тени. Легкий дымок от пары десятков труб таял в прозрачном морозном воздухе, предвещая сытный ужин и веселое застолье. Сердце Ивана радостно встрепенулось: казалось, будто он не видел родное селение уже целую вечность. Сейчас бы крепко обнять Марьянку, переброситься колким словцом с братьями, послушать певучую речь матери… Остро захотелось очутиться как можно скорее среди знакомых просторов и действительно позабыть обо всем, что он сейчас узнал, как о кошмарном сне.

Ах, если бы только это было возможно!

Даже сейчас, несмотря на обманчиво мирный вид деревушки, Ивану чудилось, что в синей вечерней дымке плывет грустная, зловещая песнь, бережно и неотвратимо укутывающая деревню пеленой смерти. Снегурушка продолжит убивать людей точно так же, как волк, который пристрастился потрошить хлева с мирно дремлющими овцами. Тоска овладела Иваном от осознания собственной беспомощности. Даже теперь, вспоминая, он ощущал на себе хищный, тягуче-пристальный взгляд демона, и кожа покрывалась мурашками. Снова предательски задрожало и пропустило удар сердце…

– Отведи меня в свой мир, – звонкий голос Аксиньи, совсем не вяжущийся с ее прежними скрипучими стонами, вырвал Ивана из воображаемого кошмара.

Девица шагнула вперед, с открытой улыбкой протягивая ему руку. Происходящее напоминало ритуал, в котором каждый жест имел смысл. Решительно кивнув, Иван крепко сжал ее ладонь, обернулся и… увидел перед собой обычную избу с полыхающей внутри печью.

– Так вот оно и получается, – Аксинья виновато повесила голову. Улыбка слетела с ее губ, как срывает порывом ветра листву. – Прости, Иван, не пускает меня земля здешняя…

В носу защипало, но окрик Плакальщицы: «Нечего реветь! Не желаю видеть подобного от тебя!» – предназначавшийся ранее Аксинье, отчетливо зазвучал в голове Ивана, отсекая малодушие. «Я спасу Марьянку. И Пантелея, и мать с отцом», – твердо пообещал он себе.

– Но ты ведь поможешь мне? – произнес он, неумело бодрясь, потому что голос