Поцелуй Снегурушки - Мария Тиамат

во двор.

Яркая луна вышла из-за облаков, заливая потусторонним сиянием крыши сараев и клетей. В ее свете, отвернувшись от Ивана, стояла Снегурушка. Серебристая коса, будто сотканная из призрачных лучей, недвижимо стелилась по спине. Тихо и нежно лился плач, убаюкивая задумчивым мотивом:

– Ах, как льются слезы красы-девицы;Как в ручьи они, прозрачны, собираются.Что ж ты снишься мне, мой сокол, не забудешься?Счастье наше больше не воротится…

Голос дрожал и обрывался, точно пришелица готова была вот-вот расплакаться. Неподдельное горе занозило душу, манило мрачной, трогательной тайной. Иван сделал нетвердый шаг, и Снегурушка медленно обернулась. Пахнуло могильной сыростью. Иван отшатнулся: губы пришелицы, кроваво-алые, хищно кривились, и из-под них вырастали острые клыки, а вместо глаз зияли темные провалы черепа.

Ужасом захолонуло Ивана, но крик из горла не шел, замороженный стужею. Не послушались и ноги, хоть он рвался в избу растолкать братьев, пока Снегурушка плыла ему навстречу, точно призрак, раскинув руки для объятий. И хоть она была слепа и даже будто бы не совсем жива, Иван не сомневался, что направляется она именно к нему. А песня все лилась неведомо откуда, и пронзительный голос все так же жаловался на затаенное горе, прося утешения:

– Обернулось смертью чувство нежное,Не терзают боле страх и мука тяжкая,Только смысла в той любви теперь ни зернышка.Ах, зачем такое с нею сталося?

Все ближе и ближе подплывала прекрасная дева с жуткой маской вместо лица; вот уж широко раскрылся ее прелестный малиновый рот, обнажая звериные клыки… Иван наконец закричал и со стоном проснулся.

Стоило ему прийти в себя, как явь наполнили пронзительные вопли и причитания.

– Задрали, задрали! Окаянные, когда перебьем их всех?! – раздавался с улицы горестный женский плач.

Отец и братья уже запахивали тулупы, Марьянка испуганно всхлипывала на печи, мать хлопотала, готовя на скорую руку завтрак.

– Тебя, соня, и на пожар не добудишься, – бросил Никифор. – Поднимайся скорее, похоже, волки чью-то скотину заели.

Быстро схватив из рук взволнованной матери краюху хлеба и ломоть солонины, Иван поспешил следом. Вялое и бледное, как мертвец, солнце с трудом пробивалось сквозь плотную завесу густых облаков. Тлеющий над заостренными верхушками елей рассвет отдавал затаенной враждебностью. И без того спящая зимой природа казалась сейчас безжизненной, будто бы навсегда скованной смертоносным льдом. Только усилившийся за ночь мороз трещал, нещадно обжигая щеки и нос.

Люди бежали к юго-западной окраине деревни, туда, где начиналась ведущая к городу дорога. На сиреневато-сером снегу угадывались припорошенные недавним снегопадом следы полозьев. Чуть дальше, в сумраке постепенно сгущающегося леса, в сугробах что-то серело с яркими, точно лепестки мака, пятнами.

Еще когда Иван подходил, до него донеслись обрывки фраз, но он не хотел верить; грубовато растолкал других парней, продираясь вперед… Агафья распростерлась на снегу в неловкой позе, и даже сквозь плотную меховую одежду были видны многочисленные рваные раны. Погрызенное лицо превратилось в неразборчивое месиво. Знахарку явно терзала целая стая, методично добираясь до плоти. На залитой кровью земле, перемежаясь с волчьими, виднелись следы лошадиных копыт, которые исчезали в чаще. В том, что коня ожидал схожий конец, сомневаться не приходилось.

Картина была столь отвратительна и нелепа, что Иван не успел собраться с духом. Нелепа потому, что невозможно было поверить, что Агафью, всегда заботившуюся о других, Агафью, хорошо научившуюся выживать в этих диких землях, настиг такой конец. Горячие слезы навернулись на глаза и покатились по щекам, но Иван и не думал их скрывать. Снова и снова окидывая взглядом следы краткой, но отчаянной борьбы, он заметил в сжатой ладони знахарки оберег: она до последнего надеялась на свои заговоры от злых духов… Склонившись, Иван не без труда извлек из окоченевших пальцев замысловато связанные воедино крапчатые камешки, сухие веточки вербы и перья, перетянутые цветными нитками, и спрятал за пазуху. Не выдержал и зарыдал, стоя над травницей на коленях, и никто не думал осуждать его: вся деревня вокруг него горевала в едином порыве.

– Эх, Агафья, Агафья! И кой морок дернул тебя одну в город поехать? – с досадой и сожалением проворчал за его спиной староста. – Не слышала, что ли, старая, как вчера волки выли?

– Как же мы-то ее криков не услышали? – всхлипнула Офимья. – Ведь недалеко-то отъехала. Неужели стая ее вот так, в два счета прикончила, даже пикнуть не дала? О-о-ох, лютой, лютой смертью ты, голубка наша, погибла! Как и мой Клим…

Задумчивое замечание Пантелея заставило Ивана прийти в себя. Он вдруг вспомнил признание Агафьи в том, что у нее нет таланта к магии; вспомнил, как она до последнего сдерживала при нем вчера боль. Между нею и Снегурушкой явно что-то произошло. Что, если Агафья единственная поняла, насколько пришелица опасна, и отправилась за помощью в город, наплевав на разногласия со жрецами, на угрозу тюрьмы и даже казни по обвинению в ереси, лишь бы спасти деревню? Что, если Агафья всего лишь пыталась не втянуть его в опасную схватку, удерживая на расстоянии мнимым гневом? Одна, на исходе ночи, когда все глубоко спали, она оседлала коня, чтобы незаметно исчезнуть, и угодила прямо в пасть голодным зверям. А Иван, ведомый детской обидой, бросил ее! Кто знает, быть может, не поведи он себя как ребенок, все обернулось бы по-другому, и Агафью удалось бы спасти…

Несколько страшных мгновений, когда мир будто бы утратил все краски и звуки, Иван думал, что никогда не простит себя. Ему остервенело хотелось придушить того дурака из прошлого, побить, но заставить вернуться к знахарке… Впрочем, какое ей дело до его чувства вины? Теперь Агафье помогут только женщины: они омоют то, что осталось от ее тела, завернут ее в чистую одежду и подготовят к погребению. Отнесут в ту же мерзлую домовину, где лежит Клим.

Медленно поднявшись, Иван побрел прочь от толпы. Он и сам не понимал, зачем направляется в дом Агафьи. Пока он шел, ему мнилось, что, быть может, время каким-то образом повернется вспять и этот мертвый день растает, уступит место настоящему. И тогда Иван все сделает по-другому. Не плюнет под ноги старой женщине, которая всю жизнь им дорожила, как сыном, не будет груб и равнодушен… Поистине надежда под стать безумцу! Но в это так хотелось верить, что Иван испытал разочарование, поднявшись на взгорок и поняв, что изба пуста.

Горло схватил спазм, но теперь Иван с лихорадочной яростью бросился к сундуку Агафьи, роясь в его содержимом. Если знахарка погибла, он обязан найти хоть какие-то подсказки о том, что происходит. Он не имел понятия, какой облик они могли бы принять: бересты с колдовскими знаками, какой-то особой ритуальной одежды, жезла… К сожалению, помимо связок лечебных трав, ничего подобного в избе Агафьи обнаружить не удалось. Ее жилище почти ничем