Рассказы трех полушарий - Лорд Дансени

каждый год, едва лишь устанавливается снежный покров, устилая путь на Хиан-Мин, тот человек спускается на равнинный базар и оставляет для капитана в воротах прекрасного Белзунда сосуд бесценного вина, тайну которого хранит его семья.

И, потягивая вино и слушая рассказ капитана, напомнил я себе о своих давних твердых и благородных планах, и душа во мне, казалось, окрепла и возобладала над всем течением Ианна. Может быть, я заснул. А может быть, просто не могу вспомнить, что делал в то утро. Ближе к вечеру я очнулся и захотел осмотреть Педондарис до отплытия, намеченного на утро, но не добудился капитана и сошел на берег один. Ясно, что Педондарис – город могущественный; он был обнесен стеной большой прочности и высоты, с отверстиями для прохода войска, и бойницами по всей длине, и пятнадцатью мощными башнями через каждую милю, и медными дощечками внизу на уровне человеческого роста, повествующими на всех языках тех стран (каждая дощечка содержала надпись на каком-то одном из них) о том, как некогда некая армия напала на Педондарис и что сталось с той армией. Потом я вошел в Педондарис и увидел, что все люди там одеты в переливчатые шелка и танцуют, подыгрывая себе на тамбане. Ужасная гроза испугала их, пока я спал, и огни смерти, говорили они, плясали по всему Педондарису, а теперь гром отгремел и уходил восвояси – большой, черный и страшный, говорили они, по далеким холмам, и оборачивался, рыча на них и лязгая светящимися зубами, и топал по вершинам холмов, и те звенели, словно бронзовые. Часто они приостанавливали свои веселые танцы и молились неведомому Богу, говоря: «О неведомый Бог, благодарим Тебя за то, что отослал гром на его холмы». И я отправился дальше, и дошел до базарной площади, и там на мраморной мостовой лежал купец. Он крепко спал, тяжело дыша, повернув лицо и ладони к солнцу, и рабы обмахивали его, отгоняя мух. И с базарной площади пошел я в серебряный замок, а оттуда во дворец из оникса. Много было чудес в Педондарисе, и я бы остался и осмотрел все. Но, подойдя к наружной стене города, внезапно увидел я в ней огромные ворота из слоновой кости. Немного постояв в восхищении, подошел я ближе и понял страшную истину. Ворота были вырезаны из цельного куска!

Я выскочил из ворот и помчался вниз к кораблю, и даже во время бега мне казалось, будто с далеких холмов, оставшихся позади, доносится топот ужасного зверя, который уронил эту огромную кость и, быть может, по сей день ищет свой потерянный бивень. На корабле я почувствовал себя в безопасности. И ничего не рассказал матросам об увиденном.

И вот капитан стал просыпаться. Ночь занималась на востоке и севере, и только на шпилях башен Педондариса играл еще солнечный свет. Потом я пошел к капитану и тихо рассказал ему об увиденном. И он стал расспрашивать меня о воротах, тихо, чтобы матросы не слышали; и я рассказал ему, что такую огромную массу невозможно было принести издалека, а капитан знал, что год назад ворот здесь не было. Мы согласились, что не по силам человеку убить такого зверя, а значит, ворота – это упавший бивень, и упал он поблизости и недавно. Потому капитан решил, что лучше отплыть немедля; он отдал команду, и матросы пошли к парусам, а другие подняли якорь на палубу, и в тот самый миг, когда лучи солнца угасли на самом высоком мраморном шпиле, мы ушли из славного города Педондариса. Ночь спустилась, накрыла Педондарис и скрыла его от наших глаз, и больше нам не суждено было увидеть этот город; я слышал, что молниеносная и чудовищная сила внезапно уничтожила его за один день – и башни, и стены, и людей.

Ночь сгущалась над Ианном, ночь, белая от света звезд. И с наступлением ночи зазвучала песнь рулевого. Помолившись, он начал петь, взбадривая себя в одинокой ночи. Но сначала он воззвал к богам и произнес молитву рулевого. И кое-что из той молитвы я запомнил и перевел на свой язык. Но я сумел передать лишь жалкое подобие ритма, так прекрасно звучавшего в те тропические ночи.

       К любому богу, какой услышит.

       Будь моряки на реке, на море ли; пролегает ли путь их через тьму

       или шторм; грозит ли зверь или скала им; враг ли, на сушескрывающийся или на море промышляющий; где румпель ли холоденили рулевой окоченел; где спят матросы или бдит рулевой; сохрани,

       направь и верни нас на старую землю, какая нас знает; в далекие

       дома, какие знаем мы.

       Ко всем существующим богам.

       К любому богу, какой услышит.

Так он молился, и была тишина. И матросы улеглись на ночной отдых. Тишина усиливалась и нарушалась лишь всплесками Ианна, легкими волнами накатывавшего на нос корабля. Иногда фыркало какое-нибудь речное существо.

Тишина и всплески, всплески и снова тишина.

Потом одиночество охватило рулевого, и он запел. И пел он песни, какие звучат на базарах Дурла и Дуца, и старые баллады о драконе, какие поют в Белзунде.

Много песен он спел, рассказав широкому и чужому Ианну байки и безделицы родного Дурла. И песни подымались над черными джунглями и уходили ввысь, в чистый холодный воздух, и великие созвездия, смотревшие на Ианн, узнали о делах Дурла и Дуца, и о пастухах, которые обретаются в раскинувшихся между ними полях, и об их любви, и об их стадах, и обо всех житейских мелочах, какие их окружают. Я лежал, завернувшись в шкуры и попоны, слушая эти песни и созерцая фантастические кроны огромных деревьев, напоминавших крадущихся в ночи гигантов, и незаметно заснул.

Когда я проснулся, густые туманы ушли вдаль. И речные воды стали бурными, и появились маленькие волны; ведь Ианн чуял вдалеке древние Утесы Глорма и знал, что их хладные ущелья ждут его впереди, где он встретится с веселым диким Ириллионом, радующимся снежным просторам. Потому он стряхнул с себя дурманящий сон, одолевший его в жарких и благоуханных джунглях, и забыл их орхидеи и бабочек, и помчался дальше беспокойный, окрыленный, сильный; и скоро снежные вершины Утесов Глорма засверкали пред нашими глазами. И вот матросы пробудились от сна. Вскоре мы поели, и рулевой заснул, накрытый отборнейшими мехами, а товарищ занял его место.

И вскоре мы услышали звук Ириллиона, который спускался, танцуя, с заснеженных равнин.

И потом мы увидели ущелье в Утесах Глорма. Оно встречало нас