Рассказы трех полушарий - Лорд Дансени

отвесными и гладкими стенами, и несли нас к нему, накатываясь друг на друга, потоки Ианна. И вот мы покинули дымящиеся паром джунгли и вдохнули горного воздуха; матросы поднялись, и задышали полной грудью, и вспомнили о далеких родных Акроктианских холмах, где раскинулись Дурл и Дуц, – а в их низинах и прекрасный Белзунд.

Огромная тень зависла между Утесами Глорма, но скалы сияли над нами, словно шишковатые луны, и освещали тьму. Громче и громче становилась песня Ириллиона, и отчетливо звучал танец, сопровождавший его спуск со снежных равнин. И вскоре мы увидели его – белый и окруженный туманами поток, увенчанный тонкими маленькими радугами, сорванными им близ вершины горы в небесном саду Солнца. Дальше поток катился к морю вместе с огромным серым Ианном, и ущелье расступилось, и открылось миру, и наш качающийся корабль вышел к свету дня.

И все утро и весь день плыли мы мимо болот Пондовери; и Ианн здесь раздался и тек торжественно и медленно, и капитан приказал матросам звонить в колокола, чтобы побороть дремоту, навеваемую однообразием болот.

Наконец показались Ирузианские горы, баюкающие деревеньки Пен-Каи и Блут, и извилистые улицы Мло, где жрецы заговаривали снежные лавины с помощью вина и маиса. Потом ночь опустилась на равнины Тлуна, и мы увидели огни Каппадарнии. Минуя Имаут и Голзунду, мы слышали, как патниты бьют в барабаны, а потом все заснули и не спал один рулевой. И деревушки, разбросанные по берегам Ианна, всю ту ночь прислушивались к его голосу, певшему на неведомом языке песенки незнакомых городов.

Я проснулся до рассвета с предчувствием несчастья. Потом я вспомнил. Вспомнил, что к вечеру наступающего дня, по всем мыслимым подсчетам, мы придем к Бар-Вул-Ианну и я расстанусь с капитаном и его матросами.

Я полюбил этого человека, который угостил меня золотистым вином, хранимым среди священных вещей, который рассказал мне много историй о своем прекрасном Белзунде, стоящем между Акроктианскими холмами и Хиан-Мином. Я полюбил матросов и молитвы, какие они произносили вечерами, стоя бок о бок и не ревнуя друг друга к чужим богам. И полюбил я также нежность, с какой говорили они часто о Дурле и Дуце, – ведь люди должны любить родные города и приютившие их маленькие холмы.

Я узнал, кто встретит их дома и где будут эти встречи: одни в долине Акроктианских холмов, куда поднимается дорога от Ианна, другие – в воротах одного из городов, иные же – у домашнего очага. И я подумал об опасности, что подстерегала нас всех близ Педондариса, опасности, которая, как оказалось, была так реальна.

Подумал я также о бодрой песни рулевого в холодной и одинокой ночи и о том, как держит он наши жизни в своих заботливых руках. В этот самый момент рулевой перестал петь, и я поднял глаза к небу и увидел бледный свет, и одинокая ночь миновала; и рассвет набирал силу, и матросы проснулись.

Скоро мы увидели волну Моря, решительно вступающего в границы Ианна, и Ианн податливо тек в его сторону, и после непродолжительной схватки Ианн и воды его были отброшены назад к северу, а матросам пришлось поднять паруса, и, влекомые попутным ветром, мы продолжили путь вперед.

И проплыли мы мимо Гондоры, Нарла и Хоца. И видели незабвенный священный Голнуц, и слышали молитвы странников.

Проснувшись после полуденного отдыха, мы увидели, что приближаемся к Нену, последнему из городов на реке Ианн. Джунгли снова окружили нас вместе с Неном; но великий Млун возвышался над всеми окрестностями и взирал на город поверх джунглей.

Здесь бросили якорь, и мы с капитаном поднялись в город и узнали, что в Нен пришли кочевники.

Кочевники были таинственным смуглым племенем, которое раз в семь лет спускается с вершин Млуна, преодолев перевал по пути из фантастической земли, что за горами. И люди Нена высыпали из домов и, раскрыв рты, толпились на улицах. Ведь мужчины и женщины из племени кочевников заполонили весь город. Одни исполняли удивительные пляски, которым научились у пустынного ветра, извиваясь и кружась все быстрее и быстрее, пока движения не становились неуловимы для глаза. Другие играли на инструментах прекрасные мелодии, жалобные и полные ужаса, – их души узнали эти мелодии от пустыни, где их настигла ночь, той неведомой пустыни, откуда кочевники пришли.

Ни один из их инструментов не был известен в Нене, да и во всех селениях вдоль Ианна; и даже бивни, из которых были изготовлены некоторые инструменты, принадлежали неизвестным в поречье животным, заколотым в горах. И на неведомом языке пели они песни, родственные тайнам ночи и беспричинному страху, посещающему нас в темных местах.

Все местные собаки злобно ворчали на них. А кочевники рассказывали друг другу страшные истории, и, хотя жители Нена ничего не смыслили в их языке, все же на лицах слушателей можно было прочитать страх, а в широко раскрытых глазах – тот же ужас, что расширяет глаза мелкой твари, схваченной ястребом. Тогда рассказчик смеялся и останавливал свой рассказ, и другой начинал свою историю, а губы первого дрожали от страха. И случись смертельно ядовитой змее предстать перед кочевниками, они бы приветствовали ее как сестру, и сама змея ответила бы им тем же, прежде чем убраться восвояси. Однажды самая жестокая и опасная из тропических змей, гигантская лифра, выползла из джунглей и прошествовала по улице, по главной улице Нена, и никто из кочевников не отшатнулся от нее, – они торжественно били в барабаны, словно встречали почетнейшую гостью; и змея проползла поблизости и никого не ужалила.

Даже дети кочевников умели делать удивительные вещи. Когда кто-нибудь из них сталкивался с ребенком из Нена, они молча изучали друг друга серьезным взглядом, а потом маленький кочевник медленно доставал из тюрбана живую рыбу или змею. А дети из города не могли ответить ничем подобным.

Очень хотелось мне остаться и послушать их гимн – приветствие ночи, которому вторили волки на вершинах Млуна, но пришло время снова сниматься с якоря, чтобы капитан мог вернуться от Бар-Вул-Ианна на волне прилива. Потому мы вернулись на борт и продолжили путь вниз по Ианну. И мы с капитаном разговаривали мало, ибо думали о предстоящей долгой разлуке и молча любовались великолепием закатного солнца. Солнце было багряно-золотое, но джунгли покрывал низко стелющийся легкий туман, и в него вливались струйки дыма затерявшихся там городков и соединялись в одной дымке, которая становилась пурпурной и освещалась солнцем, как освящаются мысли людей о великом и священном. Временами столб дыма из какой-нибудь трубы возвышался над дымом всего городка