Книга сердец - Мария Юрьевна Гурова

народец передал в дар людям рыцарство. Так будет это единственным умением, единственной верой и единственной судьбой этого мальчика. Берете его на шесть лет к себе? – спросил Иоганн.

– Возьмем на семь и исполним все, как ты желаешь, алхимик, – ответил королевич Неблагого двора, который явился взыскать долг.

– Я желал поделить время поровну: три года при вас, три года при летнем дворе. Возможно ли подобное?

Королевич призадумался.

– Возможно, алхимик. Но тогда четыре года у нас, и три года – при Благом дворе, и ни днем дольше. Мальчик вернется к тебе ровно через семь лет взрослым мужчиной и истинным рыцарем.

И вот феи, неспособные лгать, вернули мальчика Иоганну взрослым мужчиной и рыцарем, каких уже не ковали в ту эпоху. Восхищенный Иоганн долго расспрашивал его о быте народца, об их обычаях и премудростях, которым те его прилежно обучили. Оставшись довольным словами рыцаря, Иоганн сказал:

– Славно, мальчик. Послушай теперь, что я расскажу о тебе. Я – алхимик, и многие годы, да что там – века, изучаю свойства материалов, известных и еще не изведанных. И самым желанным для всякого из нас является Первое тело. Особая материя, которая может помочь воплотить любую идею, понимаешь меня?

Он смиренно кивнул.

– И дело в том, что Первое тело не дано отыскать никому, кроме того, кто сам не является чем-то… наподобие этой материи. Видишь ли, мальчик, ты сам лишь идея, запертая во плоти, но и плоть твоя особенная. Если измерить тебя по всем канонам наук, изучающих нашу природу, станет понятно, что не человек ты, не животное и не что-то когда-либо существовавшее в мире. Потому ты отыщешь Первое тело и принесешь его мне. – Иоганн указал на себя, приложив ладони к груди.

Но рыцарь молчал, упрямо смотрел на край стола и размышлял.

– О чем ты думаешь, мальчик?

– То, что вы сейчас сказали, это мое испытание или мое предназначение? – Лицо его было юным, вид – потерянным.

– В моих словах ничего твоего нет, мальчик, все мое. И это мой приказ.

И рыцарь отправился его исполнять. Как и должно рыцарю, он пришел на поля сражений. Он заходил в зараженные города, не боясь поветрий, ступал по землям, охваченным голодом, уверенный, что надо искать чужеродную материю в тех местах, где мир ранен. И хотя от горя земного веяло могильным холодом, отличным от привычного ему неблагого мороза, он находил в нем и тепло у скромных очагов, в пылающих кострах, где сгорали последние вещи, с которыми люди прощались, чтобы согреться вместе, прижимаясь друг к другу и напевая хором песни. Рыцарь познал добро и зло, любовь и ненависть, доблесть и месть, щедрость и жадность, – он повстречал столь многие идеи, но особая материя не являлась ему.

Однажды девушка с румянцем до того прелестным, словно ее в щеки расцеловала сама герцогиня Благого двора, приютила рыцаря, которого прогнали отовсюду за то, что он не принял ни одну из религий. И все-то допытывала, как же его зовут. Устав объяснять, что не носит имени, он, наконец, признался:

– Было время, женщина, которой позволили вести себя со мной будто с сыном, называла меня Клаусом.

– Так почему бы тебе им не быть? – не унималась она. – Вот меня зовут Рита, а ты будешь Клаус, – смеялась она. – Рита и Клаус.

– Я – не он.

– Тогда выбери другое имя. Или ты имен не знаешь? Я подскажу! Тебе бы подошло Годфрид… Или может…

– Любезная Рита, не ищи мне имен. Сама зови, как хочешь.

Она замолчала, видно, что опечалилась его отказом назваться.

– Зови меня, как хочешь, – повторил он. – Я все равно приду.

Хоть Рита была красива и такого румянца рыцарь больше никогда нигде не видал, он не принял ни имени от нее, ни любого другого подарка. Но в тот миг он понял, о чем пели благие, когда в канцонах возносили чувства между возлюбленными. Никак бы рыцарь не описал его, кроме как заполнившего душу желания все же быть Клаусом. Так его несколько раз в жизни называли две женщины, которые любили его. Да, ему бы очень хотелось быть Клаусом.

Но, отринув мирское, он вернулся к поискам и отправился туда, куда еще не заходил человек, ведь без разума нет и идеи, а значит, там может храниться Первое тело, напрочь лишенное смысла. Пройдя путь без дорог, рыцарь отыскал в пустыне Первое тело. Невозможно описать, каким оно было, ведь сам рыцарь оставил это в секрете. Известно только, что он не взял его и не принес Иоганну, потому как понял: идеи могут быть прекрасными и дурными, и он не сумеет проследить, каким послужит эта материя. С такими вестями явился к создателю бедный рыцарь: Первое тело существует, но никогда не попадет в руки человека. И тогда Иоганн потратил свои последние силы на проклятие.

– Неблагодарный! Будь проклят ты скитаниями по земле, пока не отыщешь вновь и не принесешь мне Первое тело! Я не дам тебе больше ни единого приказа, а раз ты больше ни с кем не связан и связан быть не сможешь, то и никто другой не даст. Броди неприкаянный, а как надоест, ты знаешь, где меня отыскать.

Извергнув злые слова, он схватился за шею, дыхание его сперло, а в комнате появился некто. Сложно было сказать, кто это был. Будто бы сам Иоганн отразился в случайно возникшей гладкой поверхности, будто мелькнула тень, будто недостойный человек явился, чтобы поравняться с Иоганном и вместе клясть несчастного рыцаря.

– Так скоро? Не смей, дай до утра время, дай мне рассвет повстречать! – запричитал Иоганн.

В ответ пришелец погрозил ему пальцем.

– Неужели я потратил на мальчишку последнее проклятие? – стенал Иоганн и хватался за бороду.

– А так всегда оно бывает, Иоганн, – ответил мрачный гость. – Не подумал бы, что ты так разленился, что перестал вести учет. Мы заберем тебя по праву, и право вступает в силу тотчас же.

Он потянулся лапой, не рукой – лапой, к Иоганну, и тот попятился, споткнулся, упал и прополз до ног рыцаря.

– Прошу тебя, мальчик, защити меня! Прости мне слова мои, я гневался, но я тебя прощаю, и ты прости! Только помоги мне, помоги, молю! – вопил он, цепляясь за его сапоги и латы на ногах.

И рыцарь не смог отказать, он достал меч и встал меж Иоганном и пришедшим за ним.

– С дороги, – вырвалось из пасти. – Ты мне без надобности. Что взять с тебя, который не имеет ни рода, ни веры, ни тела человеческого? Что ты такое? Расскажешь, Иоганн,