Жизнь Ассанды Дельрини - Александра Европейцева

с «папочка» на нарочито официально «господин генерал», даже когда они сидели за одним семейным столом. Это была её игра, которой она защищалась от мысли, что в её жизни наконец-то появился отец.

Но сейчас броня дала трещину. Глаза наполнились слезами, и эмоции вдруг прорвались наружу.

— Пап… — вырвалось у неё сквозь слезы, и она, отбросив конверт, сорвалась с кресла.

Слово ударило под дых. Не ехидное «папочка», а просто… пап.

Она подлетела к нему, обхватив руками за шею, прижавшись щекой к его груди. Калаэн на секунду оцепенел от этого порыва. Ему понадобилось несколько долгих секунд, чтобы прийти в себя. Он сначала осторожно сомкнул руки на её плечах, а потом крепче прижал к себе.

В своих мечтах он представлял, как придет домой, и к нему кинется маленькая дочь с криком «папа!». Но эта дочь была забавной крохой с огромными глазами, которую можно подхватить на руки, закружить, уткнуться носом в пушистую макушку.

Он никогда не мечтал о том, что его взрослая, своенравная, колючая дочь, которая строила из себя неприступную крепость бросится ему на шею и заплачет от того, что он просто попросил короля поторопить чиновников.

И это было в тысячу раз лучше, чем любая мечта.

Он молчал, чувствуя, как её плечи мелко вздрагивают, и смотрел поверх её головы на Наллу. Та сидела, прижав ладони к губам, и по её щекам тоже текли слёзы.

— Ну, всё, — прошептал он, наконец, поглаживая дочь по волосам. — Всё хорошо.

— Я не… я не поэтому, — всхлипнула Нефа, пытаясь взять себя в руки. — Это просто… я думала, мы снова не успеем… мы в прошлом году подавали… и в позапрошлом… а тут…

— Я знаю, — тихо сказал он, и в его голосе была нежность, которую он обычно прятал за генеральской выправкой. — Я всё знаю.

Она ещё немного постояла так. Потом отстранилась, сердито вытирая кулаками мокрые щёки. Попытки изобразить на лице прежнюю маску независимости успехом не увенчались. Ее глаза блестели, а на губах расплывалась счастливая, совсем не ехидная улыбка.

— Спасибо, — сказала она, глядя ему прямо в глаза.

И в этом «спасибо» было всё: и благодарность за фестиваль, и признание его заботы, и принятие его в их стаю.

Калаэн молча кивнул, чувствуя, как к горлу подступает комок.

— Мама будет в восторге, — тихо сказала Налла.

— Мама, — усмехнулся Калаэн, наконец обретая голос, — наверняка сделает вид, что так и должно было быть.

Нефа фыркнула, вытирая нос рукавом. Совсем как маленькая девочка!

— Так и должно было быть, — повторила она, поднимая с пола конверт и бережно прижимая его к груди. — Теперь точно должно.

Калаэн коснулся пальцами уголка глаза, смахивая то, чего там быть не должно.

— Ну что, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — может покажешь самоуверенному генералу, как надо играть в Эхо?

Нефа подняла на него заплаканное лицо, и в ее глазах снова зажглись озорные чертики.

— Господин генерал, — сказала она с вызовом. — Вы только что подписали себе смертный приговор.

Она уселась за доску с видом победительницы, и Калаэн сел напротив, чувствуя, как Налла тихо смеется где-то рядом.

Он был счастлив, наблюдая за тем, как его взрослая дочь, которая еще минуту назад плакала у него на плече, теперь собирается разнести его в Эхо.

И он с удовольствием предоставит ей эту возможность.

Эпизод одиннадцать. Валенмин

Тетя Флам на свадьбу прийти не смогла, но подарок передала.

Налла стояла перед портретом и не могла отвести взгляд.

Массивная золочёная рама обрамляла холст, на котором масляными красками была запечатлена молодая женщина. Светлые волосы, мягко вьющиеся у висков, такие же, как у самой Наллы. Такие же большие, чуть испуганно-вопрошающие глаза. Тонкая линия губ, готовая вот-вот тронуться в улыбке.

Таймила.

Её мать.

Госпожа Флам рисовала его с того дня, как они с мужем прибыли в их поместье, чтобы получить у дяди Калаэна согласие на работу на заводе тети. И, поздравляя Наллу и Себариана по магическому зеркалу со свадьбой, была очень рада, что успела. Картину дядя Калаэн поставил пока в малой гостиной, а после торжества они планировали забрать портрет в их поместье. Впрочем, можно оставить его и здесь. В гостинной всегда было светло и тихо, и Налла могла приходить, когда бы ей не захотелось.

Она протянула руку и осторожно, кончиками пальцев, провела по нарисованному лицу. Таймила выглядела здесь не старше двадцати. Совсем молодой. Совсем живой.

«Интересно, какой ты была?» — подумала Налла. — «О чём мечтала?»

Вопросов было больше, чем ответов. И некому было на них ответить.

— Тётя Ася переживает, что тебе будет грустно, — тихо сказал Калаэн, стоявший за её спиной.

— Нет, — ответила она, и голос её был спокоен и тёпел. — Мне не грустно. Я люблю… свою маму Тайми. Она была храбрая. Она подарила мне жизнь. Я очень благодарна ей за это. Но… — Налла наконец перевела взгляд на него.

— Но я по ней не скучаю.

Налла снова провела пальцами по холсту. Тайми смотрела на неё чуть насмешливо, с лёгким изгибом брови, который Налла узнавала в собственном отражении каждое утро. Такие же светлые волосы, те же глаза. Но что-то в ней было другое. Мягче, что ли. Уязвимее.

— Я бы, конечно, хотела познакомиться с ней. — она улыбнулась портрету, и в этой улыбке была только тихая, светлая грусть. — Но я не страдаю от того, что её нет. Понимаете, дядя Калаэн?

Калаэн молчал, глядя на бледный профиль племянницы.

— У меня есть целых три мамы, — просто сказала Налла. — Таймила, Йэфа и Аса. Одна подарила мне жизнь, а две другие не спали со мной ночами, когда я была слишком маленькой. А потом, когда мы снова вернулись из деревни, они обе терпели мои выходки и переживали за каждый мой шаг. И ни разу не дали мне усомнится в том, что я любима.

Она говорила это спокойно, без надрыва

— Мне жаль, — сказал он тихо, — что мы не смогли нарисовать портрет Валенмина. Флам сказала, что за столько лет забыла, как он выглядел. С Таймилой было проще, потому что… Цитирую Флам: у вас по дому живая копия ходит!

Налла расмеялась и покачала головой.

Она помолчала, глядя на еще голые ветки деревьев, которые ветер клонил к земле. Потом повернулась к Калаэну, и в её глазах была тихая мудрость, которая появлялась у неё, когда она говорила о чём-то важном.

— Я не знаю, каким он был. Этот человек, который стал моим отцом по крови. И, честно говоря,