Книги Земноморья - Урсула К. Ле Гуин

Земноморья я так никогда и не побывала. Впрочем, глядя на эту карту, я могу размышлять о них точно так же, как размышляю, например, о Тенерифе или Занзибаре. И хотя в реальной действительности я побывала и на Внешних Гебридах, и на Подветренных островах, я по-прежнему часто размышляю о самых различных местах Земноморья от Рока до Хавнора. В Земноморье для меня всегда найдется что-то новое, неизведанное. Рётке[2] сказал: «Я узнаю` уже в пути, куда мне следует идти». Эта фраза очень важна для меня. Иногда я воспринимаю ее так: идя туда, куда нам идти необходимо, следуя своим собственным путем, мы учимся познавать этот мир. А иногда мне кажется, это значит, что мы можем узнать свой путь в этом мире, только когда двинемся в путь и продолжим идти.

Обе точки зрения, видимо, верны, ибо именно так я и познавала Земноморье.

Когда я впервые там оказалась, я совсем мало знала о магии и еще меньше – о драконах. Огион и Мастера с острова Рок дали мне должное представление о магии и волшебстве. Но в памяти моей сохранилось слишком много разных изображений драконов и рассказов о них, и со всем этим нужно было что-то делать – либо избавиться от них, либо кое-что оттуда позаимствовать, – прежде чем я смогу достаточно ясно представить себе моих драконов.

Вообще, драконов в мире великое множество, и я, взрослея, постепенно кое-что о них узнавала. Существовал, например, такой дракон – в волшебных сказках и скандинавском эпосе, – который ест девушек и накапливает сокровища. Ближайший его родственник – дракон святого Георгия, зачастую являющий собой довольно жалкую особь, которую я не раз видела на картинах, где святой Георгий как раз собирается дракона зарубить или уже зарубил и стоит, нагло поставив одну закованную в доспехи ногу прямо чудовищу на грудь. Затем существовал куда более впечатляющий китайский дракон, величественно свивающийся в кольца среди облаков и яростно сверкающий драгоценными камнями, которыми украшены его когтистые лапы. Был и едва намеченный, но незабываемый дракон, зуб которого образовывал огромные ворота в одной из сказок лорда Дансени[3]. Ну и разумеется, был великолепный Смог в книгах Толкина. Воздушные китайские драконы – это, конечно, предки драконов Пендора из первой книги о Земноморье.

Следуя вместе с Гедом туда, куда он должен был идти, я по-прежнему старалась как можно больше узнать о драконах Земноморья, об их истории и родстве с человеческими существами. Когда я писала роман «На последнем берегу», я уже начала видеть их достаточно ясно. Гед подсказал мне (разговаривая с Арреном), что кровь их холодна и ядовита, что нельзя смотреть им в глаза, а потом прибавил: «И все же, хоть порой я и начинаю забывать или сожалеть о содеянном когда-то, я всегда буду помнить, как однажды на закате видел парящих в потоках ветра драконов над далекими западными островами. И каждый раз воспоминание это дарит мне радость».

Драконов, наверное, прежде всего следует назвать прекрасными. Как и тигров. Разве может кто-то пожалеть, что видел тигра? Если, конечно, у него останется на это хотя бы минутка, пока тигр его не съест.

Драконы прекрасны, и они так же смертны, как и тигры. Возможно, они долгожители, но все же несокрушимыми не являются. Они поистине ужасны, но не чудовищны. Свирепые, огненные, не задумывающиеся о стоимости человеческой жизни – а иногда и о стоимости собственной жизни, – они обладают невероятной разрушительной силой, особенно в гневе, и способны вызвать самый неподдельный страх, даже ужас. Это существа абсолютно неприручаемые, дикие, таинственные, как таинственны все крупные дикие твари, но все же назвать их непостижимыми нельзя. Речь для них естественна, это врожденное свойство; они не должны учиться говорить, как это делаем мы, люди. Язык драконов – это язык Созидания, Истинная Речь, обладающая сильнейшими магическими свойствами, и именно поэтому языку драконов обязательно учатся все волшебники и маги Земноморья. И наконец, язык драконов – это единственный язык, на котором они станут с тобой говорить.

Когда я писала роман «На последнем берегу», я воспринимала драконов как воплощение самой дикой природы – то есть как нечто совершенно иное, чем человек. И все же, оглядываясь назад, я понимаю, что уже тогда чувствовала их инакость не как абсолютную. Они говорят с нами на одном языке – по крайней мере, с некоторыми из нас, – чего не делает ни одно животное. И когда страстное желание Коба обрести бессмертие приводит его к тому, что он пробивает дыру в ткани мироздания, через которую жизнь и свет утекают, как вода сквозь брешь в плотине, драконам это наносит столь же страшный ущерб, как и людям; как и люди, драконы теряют разум, умение говорить, свою врожденную магию.

Я писала об этом, не понимая, почему так происходит, но точно знала, что все происходит именно так. Людям, возможно, нравится думать, что писатели всегда совершенно точно знают, что они делают, и любая начатая ими история у них под контролем, что она продумана от и до, а сюжет выстроен от начала и до конца. С их точки зрения, это как бы придает смысл такому странному занятию, как писательство, делает его рациональным. Многие академические критики верят в то, о чем я только что сказала, как и очень многие читатели; в это верят даже некоторые писатели. Но далеко не все писатели обладают способностью вот так контролировать собственный материал; я бы, например, даже и не хотела такой способностью обладать. Есть некая разница между контролем и ответственностью. С точки зрения эстетики и морали я беру на себя полную ответственность за то, что пишу. Если бы этого не было, я бы не чувствовала себя настолько свободной, чтобы позволить собственному сюжету (или герою) до такой степени контролировать мои действия. Мне бы пришлось самой сознательно и неустанно руководить всем процессом, заставляя события случаться именно так, как было задумано мной. Но я никогда не стремилась к подобной жесткой форме контроля над книгой. Взяв за основу принцип «иду туда, куда должна пойти», догадываясь, что есть некое место, куда мне очень хочется попасть, но не зная точно, каким образом мне это удастся, доверяя лишь начатой истории, которая и должна в итоге привести меня туда, куда я так стремилась, я понимала, что зашла, пожалуй, дальше, чем было бы надо, если б я точно знала свою цель и путь к ней, прежде чем решилась отправиться в путешествие. Но я всегда оставляла место для удачи и