Книги Земноморья - Урсула К. Ле Гуин

последнего шанса, которые в нужный момент мне помогут. А еще я всегда оставляла место для того, чтобы мои небольшие поначалу планы и идеи могли вырасти и включить в себя то, чего я не знала, отправляясь в путь.

Что подсказало мне такую форму работы, понятия не имею. Надежда на удачу и последний шанс? Некая пассивная храбрость? Готовность следовать… но за кем? За драконом, быть может? Да, за драконом, летящим на крыльях ветра.

Было бы чудесно, если бы написание историй было похоже на плавание в маленькой лодочке, которая сама, покинув берег, несет меня к обещанной земле. Или, например, неплохо было бы забраться дракону на спину и полететь с ним далеко-далеко, на Селидор. Но на такое я способна лишь в качестве читателя. А в качестве писателя приходится действовать рассудочно: брать на себя полную ответственность за произведение, не устанавливая над ним абсолютного контроля. Подобный подход требует огромных усилий, долгих поисков ощупью, многочисленных экспериментов, а также определенной гибкости, осторожности, наблюдательности и даже настороженности. У меня нет дорожной карты, которой можно было бы следовать, так что я должна постоянно быть начеку. Лодка требует руля. А если летишь верхом на драконе, с ним непременно нужно вести долгие разговоры. Но какой бы осторожной и внимательной я ни была, я знаю: я никогда не могу быть полностью уверена, что мне известно все о тех течениях, что несут мою лодку, и о направлениях тех ветров, на которых парит мой дракон.

Писатель живет и работает в том мире, в котором родился, и не имеет значения, сколь тверды его намерения и сколь, с его точки зрения, далек от сегодняшнего дня предмет его исследований; в любом случае на писателе и его работе в первую очередь сказываются изменчивые ветра и течения его собственного мира.

В период Великой депрессии я была ребенком, а когда Америка вступила во Вторую мировую войну, мне было одиннадцать лет. Я стала писать о Земноморье в начале 60-х – это было время высоких приливов и высоких ветров, больших надежд и дикого безумия, когда на какое-то время показалось, будто более щедрое предвидение способно заменить ту кислую мечту о наживе и потреблении, которая стала проклятием для моей страны.

И теперь я вижу, насколько сильно в моем романе «На последнем берегу» отражено это время. Тогда параллельно с активным движением по освобождению Америки от расистской несправедливости и милитаризма существовала некая реальная мечта об освобождении от принудительного материализма, от смещения и разделения понятий «добро» (вещи, барахло) и «Добро». Но и тогда нам уже становилось ясно, что значительная часть подобных надежд расплывается бесплодными мечтаниями или приводит к зависимости от наркотиков. Будучи нерелигиозной пуританкой и рациональным мистиком, я считаю, что попросту безответственно позволять некоей вере решать и думать за тебя или же позволять химическому веществу видеть за тебя сны.

Так что мрачные темы утраты и предательства в книге «На последнем берегу» обрели вполне реальную форму. Геду и Аррену, например, пришлось посетить город Хорт, и они увидели, как впервые на Архипелаге расцветает наркомания и рабство. Зло в этой книге имеет непосредственно человеческое и весьма безобразное обличье, потому что я воспринимаю зло не как некую орду иноземных демонов с гнилыми зубами и супероружием, но как внутреннего и вечно присутствующего врага в моей собственной повседневной жизни, в моей собственной стране; как некую разрушительную безответственность.

Нам часто говорят, что жадное стремление к росту материальных ценностей естественно и универсально – как и жажда бесконечной жизни. И все мы – предположительно – соглашаемся с тем, как плохо быть слишком богатым или слишком одиноким.

Но разве это можно сравнить с желанием оставаться вечно живым, быть бессмертным? Или мы настолько не способны представить себе собственное небытие, что изобретаем некое бесконечное продолжение существования, называемое бессмертием?

Понимая, что все на земле имеет конец, мы понимаем и то, что никакой жизни после жизни на земле быть не может, а если она и существует, то где-то в совершенно ином месте; но жизни как процесса и там тоже нет и быть не может, ибо там ничто никогда не меняется. Созданные воображением писателей различные послежизни и подземные миры, где существуют всевозможные варианты рая и ада, кажутся мне порой весьма интересными, даже замечательными, но поверить в них я не могу; впрочем, есть одно исключение: я верю любой творческой идее, если в ней есть намек, знак, указание на что-то большее, чем можно сказать и показать. Идея индивидуального бессмертия, бесконечное эго-существование для меня куда более страшны, чем мысль о том, чтобы позволить своему «я» умереть для воссоединения с другими такими же мертвыми «я» и разделить с ними вечное существование. Я воспринимаю жизнь как разделенный дар, полученный от неких далеких существ и далее переданный другим существам; жизнь и умирание как один общий процесс, внутри которого заключены и наши страдания, и наши награды. Не обладая смертностью и способностью ее оценить, вряд ли можно понять, что такое вечность. По-моему, за подобное знание стоит уплатить даже столь высокую цену.

Итак, в романе «На последнем берегу» Гед вынужден спуститься в ужасное царство мертвых, зная, что назад он оттуда не вернется; и эту цену он уплатить готов. Но даже мудрецы не знают всего. Гед ошибся. Он все-таки сумел вернуться назад, спасенный своим юным спутником Арреном, обладающим невинной и сильной душой. Оба они претерпевают изменения во время страшного перехода из мира мертвых в мир живых. Мальчик Аррен становится настоящим мужчиной и – впоследствии – королем Лебанненом, а Гед утрачивает хотя и не жизнь, но способность творить магию. Верховный Маг Земноморья вообще перестает быть магом. Намек на то будущее, которое может ожидать Геда после такой утраты, и на некие перемены в его жизни заключен в словах Мастера Привратника: «Он покончил с делами. И теперь идет домой».

Техану

В молчании – слово,

А свет – лишь во тьме;

И жизнь после смерти

Проносится быстро,

Как ястреб, что мчится

По сини небесной

Пустынной, бескрайней…

Создание Эа

1

Злодеяние

После того как Флинт из Срединной Долины умер, вдова его осталась жить на Дубовой Ферме совсем одна: их сын стал моряком, а дочь вышла замуж за купца из Вальмута. По слухам, вдова Флинта была у себя на родине весьма знатной особой, да оно и верно: