Друид. Зимние травы - Виктор Молотов

Всё нужное лежало под рукой. Не хватало только мяса, куска той самой кабанины. Я стащил его со стола заранее: знал, что кабанину придётся исследовать.

На расчищенном пятачке я сложил гнездо: лапник, поверх зимняя трава, в середину мясо. Потом опустил обе ладони на этот ком и открылся.

Своей земли под ногами у меня не было, и леса на семь вёрст вокруг — тоже. Зато лапник был живой, трава была живой, и этого хватало. Сила пошла из меня в гнездо ровным потоком, ветки налились, хвоя потемнела и запахла летом, и посреди зимнего двора этот запах ударил в нос всем, кто стоял рядом.

Росток в груди Нефёдова дрогнул и повернулся ко мне.

— Идёт, — прошептала Варвара. — Всеволод Сергеевич, он идёт к вам.

— Пусть идёт. Держите его крепче, сейчас будет неприятно.

Серый кончик вытянулся к гнезду, качнулся и опустился в разогретую хвою. Росток выходил из груди коллекционера пядь за пядью, тем же путём, каким входил, и с лица Нефёдова понемногу сходило блаженство.

Когда последний вершок серой нити выскользнул из-под ключиц и ушёл в гнездо, коллекционер обмяк на руках у державших.

— В печь, — сказал я. — Нет, стой. Печи в доме, а туда мы не пойдём. Грач, лей масло из фонаря и поджигай прямо здесь.

Гнездо горело жарко, с треском, и в середине этого костра тонко, на самом краю слуха что-то пискнуло и стихло. Нефёдов сидел на подножке повозки, завёрнутый в шубу, и держался обеими руками за грудь.

— Барон, — проговорил он наконец, и голос у него был свой. — Я ведь всё помню. Каждое слово. Я сидел и думал, что отдам вам ваши двенадцать процентов, лишь бы вы уехали и не мешали мне тут остаться.

— Комиссию вашу вы честно заработали и без этого. Как чувствуете себя?

— Пусто в груди. И стыдно, — он поднял на меня глаза. — Что это было?

— Мы как раз идём выяснять.

Хозяева пришли звать нас обратно, когда костёр во дворе догорал.

Староста вышел из сеней в одной рубахе, без шапки и без шубы, и мороз его не смущал вовсе. За ним встали жена и обе дочери, и все четверо встали у крыльца ровным полукругом.

Грач молча положил ладонь на рукоять сабли. Я качнул головой, и он опустил руку.

— Барин, — сказал староста ласково. — Что ж вы во дворе-то стоите? Стол накрыт, печь топлена, постели готовы. Идёмте.

— Скажите мне сперва, староста, сколько вы здесь живёте?

— Всю жизнь, — ответил он с готовностью. — И отец мой тут жил, и дед.

— А зима эта у вас какой год длится?

Он открыл рот, но ничего не сказал. Улыбка на лице осталась прежняя, а глаза потухли и стали пустыми, и в этой пустоте что-то ворочалось, отыскивая ответ и не находя.

— Зима, — сказал он наконец. — Хорошая зима, барин. Снежная.

— Тятя не помнит, — подала голос старшая дочь, и голос у неё был тонкий и ровный. — И я не помню. Нас об этом раньше не спрашивали.

— Марья, — мягко сказал староста.

— А что Марья? Он же спросил, — девушка смотрела на меня, и лицо её оставалось спокойным. — Барин, вы кушать не стали. Вам надо покушать. Кто не кушает, тот уходит, а кто уходит, того он потом всё равно достаёт. Только в поле и на морозе, и это хуже. У нас тут тепло.

— Марья! — староста повернулся к дочери, и в голосе его впервые прорезалось живое. Страх.

Варвара за моим плечом задышала часто и мелко.

— Он вас держит, — сказал я. — И вы это знаете.

— Он нас кормит, — поправил староста. — Мы едим, он ест. Так заведено. Зверь сам к деревне идёт, добывать не надо, дрова не кончаются, хворать никто не хворает. Кто ж от такого уходит по своей воле, барин?

— А дети у вас в деревне за это время родились?

Он посмотрел на меня и снова замолчал. Вопрос ушёл в ту же пустоту, что и предыдущий, и ответа оттуда не пришло.

— Дочери у меня две, — сказал он наконец. — Марья и Дуня. Больше никого не надо.

— Что ж, тогда у меня к вам последний вопрос. Он у вас всегда тут был? Этот «зверь». Или пришёл?

Тут староста ответил сразу, и глаза у него на мгновение сделались осмысленными.

— Пришёл. Я малой был, помню телегу. Приехали двое, барского вида, вежливые, и с ними ящик. Копали ночью посреди улицы у колодца, а поутру уехали и денег старосте оставили. Прежнему старосте, деду Кузьме. Он год похвалялся, что деревню осчастливили. А потом урожай пошёл такой, что все дивились. И зверь к деревне пошёл. И хворать перестали.

— Понял вас, — сказал я. — Спасибо.

— Так идёмте в дом?

— Идите сами. Мы придём чуть позже.

Они постояли ещё немного, все четверо, и ушли в сени, и дверь за ними закрылась мягко, без стука.

— Всеволод, — тихо сказал Виктор. — Их что-то использует. Их посадили, как картошку!

— Посадили, полили и собирают, — ответил я. — Пятьдесят лет уже, судя по возрасту старосты. А теперь берите фонари. Пойдём к колодцу.

Колодец стоял посреди улицы, старый, с журавлём, и вокруг него снег лежал нетронутым.

Виктор обошёл его дважды, слушая ладонью, и остановился в трёх шагах.

— Здесь, — сказал он. — Прямо под нами, глубоко. Узел с избу размером. От него всё и расходится. Копать?

— Вскрывай. Только не яму, а разрез, и держи стенки. Мне нужно достать до него руками, а лезть в дыру, из которой не выберешься, я не хочу.

Земля разошлась медленно, двумя ровными стенками, и между ними открылся спуск. Виктор вёл его наклонно, ступенями, и породу по краям сжимал так, что она темнела и звенела под сапогом. Мы спустились втроём, с фонарями: я, Виктор и Варвара с корзиной. Грач остался наверху у выхода с приказом никого не пускать к разрезу и самому туда не смотреть.

На глубине двух саженей фонари осветили стену.

Он был перед нами, во всю ширину разреза.

Серая волокнистая масса заполняла всё пространство