Стрела, монета, искра - Роман Евгеньевич Суржиков

— Какая-то нелепица! Нет, братец, со мною это не пройдет. Моя миссия — в ином.

Конечно, Иона ждала, что он спросит о миссии, и она с немалой гордостью скажет, что живет ради красоты. Эрвин ехидно продекламировал:

— Иона София Джессика, мать шестерых. Звучит, не правда ли?

— Я стану художницей, — отрезала сестра. — Буду писать иконы и фрески. В них будет тепло и свет, и радость — до слез на глазах. И никогда не выйду замуж.

А потом, помолчав, добавила:

— В Шиммери верят, что у близнецов одна душа на двоих.

Дверь дрогнула от стука.

— Лорд Эрвин, леди Иона, — прогудел голос кого-то из отцовских вассалов, — вы здесь? Мы прибыли за вами. Его светлость очень встревожен.

Три дня назад они сбежали из замка и успели проехать треть герцогства. Как видно, недостаточно много. Эрвин указал на окно и шепнул:

— Ориджины не отступают?..

Кайр за дверью словно угадал его мысли:

— Милорд, под окном наши люди. Прошу, не совершайте глупостей.

— Что сделает отец?.. — прошептала Иона.

— Ничего хорошего. Отошлет тебя куда-то, а меня — куда-то еще.

— Мы увидимся?

— Не знаю.

— Скажи, ведь ты всегда у меня будешь? Всегда?

Эрвин сказал это, прежде чем отпереть дверь.

Лихорадка — штука привычная, пусть неприятная.

Он нередко болел в детстве, к ужасному разочарованию отца. Герцог Десмонд свято веровал в то, что мужчины Севера неуязвимы для хворей. Если Эрвина угораздило простудиться, то это — свидетельство его телесной и духовной ущербности. Эрвиновы простуды — позор всего дома Ориджин. Герцог глубоко презирал сына, когда тот болел, и не приближался к его постели. Оно и к лучшему: иначе отец обнаружил бы еще более позорный факт — Эрвину нравилось болеть. То было славное время, когда юный лорд никому и ничего не был должен, имел право спокойно лежать, читать книги, мечтать, болтать с сестрой, которая непременно оказывалась рядом. Сейчас почти то же самое… нет книг и сестры, но есть покой. Много приятного, мягкого умиротворения, равнодушного ко всем тревогам и бедам. Все опасности позади, а сейчас — покой. Вовсе не страшно.

Лихорадка нарастала весь последний день, колотила, обливала морозом, заставляла кутаться в оба плаща и сжиматься комком, подтягивая колени к груди. Временами от озноба он стучал зубами, временами дрожал так сильно, что в потревоженной ране вспыхивал костер. Рана сделалась до странности чувствительна, любое касание отзывалось острее, чем игла, вонзенная под ноготь. Если не хочешь выть и скрипеть зубами — вовсе не шевелись. И забудь о левой руке: любое ее движение разрывает грудь.

Мази и перевязки… Кисточка стала орудием пытки. Все, на что Эрвин был теперь способен, — это раздвинуть края раны и уронить каплю снадобья. Потом боль парализовала его. Прошло много времени со дня нападения, думал он, когда смог думать. По меньшей мере, несколько суток. Десять порций снадобья, никак не меньше. Хворь должна была уже отступить… рана начала заживать, я увидел бы это, будь хоть немного светлее. Осталось перетерпеть лихорадку — и пойду на поправку. Лекари говорят: лихорадка возникает, когда тело борется с хворью. Прежде не боролось, а теперь борется. Это хорошо! Осталось немного… лишь дотерпеть.

Он кутался в плащи, дрожал от озноба, стучал зубами. Вскрикивал, если жесткая ткань касалась раны. Пытался перевязать ее, но не мог: боль оказывалась сильнее воли. Отбрасывал бинт и падал на спину. Дотерпеть… скоро пройдет. Станет легче. Хворь ведь уже уходит…

— Бей! — рявкнул брат, и Эрвин ударил. Вложил всю злобу во взмах деревянного меча и обрушил на Рихарда. Тот легко отшвырнул клинок своим мечом.

— Плохо, Эрвин, — сказал брат. — Контратака тебя прикончит. Видишь?..

Деревяшка Рихарда уперлась Эрвину в ребра. Он отбил и атаковал вновь — с тем же результатом. Опять, опять. Всякий раз Рихард комментировал:

— Запястье держи тверже — меч отлетает после удара… Закрывайся щитом быстрее. Ударил — и сразу в защиту… Не раскидывай руки при атаке — ты подставляешь грудь… Собранней держись, тверже! Ты словно кукла какая-то!

В доказательство последнего утверждения Рихард резко атаковал, нанося боковые удары и наступая. Эрвин пытался парировать и мечом, и щитом, но меч был отбит в одну сторону, щит — в другую, а Рихард ударил прямо в середину груди и швырнул брата наземь. Они прервались, со злостью глядя друг на друга. Эрвин поднялся, отряхивая пыль.

— Поразительно, как ты можешь совсем ничего не уметь! — сказал Рихард. — Ты — просто чудо какое-то.

— Я на два года младше тебя, — буркнул Эрвин.

— И что? Когда мне было тринадцать, я мог выстоять против любого грея! И залезть на эту вот стену без веревки, и проскакать галопом…

Эрвин прервал его:

— А хочешь, поговорим об истории? Скольких императоров ты вспомнишь, кроме Адриана и Того, Предыдущего? Или экономика: назови-ка годовой доход всех тринадцати Великих Домов! Может быть, основной продукт каждой земли? Население?.. Или желаешь сыграть в стратемы, раз уж военное дело тебе так по душе?

Рихард снисходительно усмехнулся. Именно снисходительно, не с раздражением или гневом.

— Пойми, братец, ты не сможешь ни бегать, ни прыгать, ни сражаться, пока не умеешь ходить. Или твоим языком: пока не выучишь буквы, не прочтешь книгу. Вот это, — Рихард взмахнул мечом, — буква А. С нее все начинается. Власть императоров, доход Великих Домов, что там еще ты вспоминал, — все стоит на мечах!

— А мне казалось, жизнь начинается с молока и хлеба. Не желаешь ли пройтись за плугом? Может быть, потренируемся доить коров?..

Рихард крутанул мечом и прищурился, словно прицеливаясь.

— Когда тебе, братец, нанесут оскорбление, плюнут в лицо — что станешь делать? Зубоскалить, как сейчас?

— Посмотрю по ситуации.

— А если какой-нибудь подлец притиснет твою жену — тоже посмотришь по ситуации?

— У меня не будет жены.

— Это еще почему?

— Прямое следствие из твоей логики, Рихард. Жен заслуживают только меченосцы. Все прочие — крестьяне, купцы, священники и даже лучники — размножаются почкованием, как деревья.

Рихард презрительно наморщил губу.

— Знаешь, Эрвин, таких, как ты, никто не любит. Ты не найдешь ни друзей, ни союзников. Никому не понравится слабак, пытающийся выглядеть первым умником на свете.

— Зато сильных дураков