Стрела, монета, искра - Роман Евгеньевич Суржиков

— гордость. Он способен о себе позаботиться! Это не так уж и сложно, что бы ни говорили лекари. Несколько раз в день перетерпеть боль и неудобство, заставить себя пройтись кистью по открытой ране — вот и все. Дальше — лежать и отдыхать, погружаться в дрему, пока тело восстанавливается.

Жжение от мази угасает, возникает радостное, почти эйфорическое чувство. До восторга приятно, когда ничто не болит!

Эрвин прикладывает к ране новую тряпицу, прижимает ремнем. Улыбаясь, закрывает глаза.

— Любезный Уильям, вы сегодня веселы, как череп висельника. Не поделитесь ли причиной?

— Отстань, Ориджин. Пей свое пойло и делай ход.

— С превеликим удовольствием. — Эрвин с улыбкой передвигает две фишки-подковы.

Генерал Уильям Дейви, сидящий по ту сторону поля, — широкий, грубый и хриплоголосый мужик, иначе не скажешь. Манеры? Он наделен ими в той же мере, как вепрь из лесов Нортвуда. Контраст внешности и содержания притягивает Эрвина к Уильяму. Этот угрюмый лесной зверь — на самом деле первородный рыцарь, опытнейший военачальник и один из лучших стратегов империи. Полгода назад владыка Адриан доверил генералу командование половиной имперских искровых полков.

— Ты — хитрый черт, знаешь это? — говорит Уильям, глядя на поле. Щедро прикладывается к кубку, вытирает усы тыльной стороной ладони. — Северянину позорно быть таким хитрым. Все равно как собаке — мяукать.

— Потому я и не на Севере, — ухмыляется Эрвин.

Сир Уильям зовет его на «ты», и Эрвину это, как ни странно, по душе. В грубой фамильярности генерала есть нечто весьма дружеское.

— Как тебе понравится такое, северный пройдоха?

Дейви делает ответный ход — весьма удачный. Эрвин вынужден начать отступление.

— От души надеялся, Уильям, что вы проглядите этот ход.

— Не дождешься, Ориджин. Я насквозь вижу все твои штучки, запомни это.

— Прямо насквозь!

— Ага. — Сир Уильям тычет пальцем в лоб Эрвину: сначала слева, потом справа. — Здесь у тебя девицы, тут — дворцовые интриги. А там, сзади, ближе к затылку, запас ходов для стратем. Только для него совсем уж мало места осталось. Выкинь из головы дюжину-другую пассий — тогда сможешь меня обыграть.

Эрвин от души хохочет. Уильям — единственный на свете, кто может вот так шутить с ним.

— Тьма сожри, генерал! Вы и вправду видите меня насквозь. А я вас — нет.

— Еще чего не хватало.

Эрвин уводит последнего рыцаря и занимает оборону. Сир Уильям хмуро хлебает из кубка.

— Вы как раз собирались мне сказать, — говорит Эрвин, — какая дрянь омрачает ваше настроение.

— Ты меня знаешь три года, Ориджин. Я что, люблю петь и смеяться?

— Если попытаться подойти к вам, то упрешься в стену из угрюмости. Обычно она два ярда высотою, а сегодня — все четыре. Что случилось?

— Заговариваешь зубы? Надеешься, это тебя спасет?

Генерал стремительно развивает наступление: мечи напрямую, всадники в обход.

— Двойной обманный маневр? Я должен поверить, что атака по флангу — ложная? Красиво!.. — Эрвин саркастически подмигивает сопернику. — Прямо как на вчерашнем параде. Два полка прошагали праздничным маршем: броня сверкает, земля дрожит, стекла вылетают из окон — прелесть! Прежде во главе парадов гарцевал Серебряный Лис, но вчера, по какому-то недоразумению, его величество отдал управление вам. Какая ошибка! Облако хмурого настроения летело за вами, затмевая весь блеск… Дети и мещанки ударялись в слезы, не в силах сдержать печаль…

— Пропади во тьму, Ориджин, — бурчит сир Уильям. — И атака по флангу — действительно обманка. Я пробиваю центр. Твоя искра под ударом.

— Какая неприятность… Придется хитрить, с вами иначе нельзя… — Эрвин двигает несколько фишек. — Владыка Адриан — проницательный человек, сир Уильям. Вы не сможете долго скрывать свое мнение о его войске.

Генерал бросает острый взгляд исподлобья.

— Я ничего такого не говорил, Ориджин.

— И не нужно. Полгода назад вы получили шесть искровых полков и с каждым месяцем становитесь все мрачнее. В чем дело? Эти солдаты хоть чего-нибудь стоят?

— Искровая пехота Короны — лучшая на свете.

— А мой лорд-отец говорит, что пехота Ориджинов — лучшая в мире. Вы оба — люди чести. Не может же кто-то из вас лгать!

Сир Уильям усмехается и сбивает одну за другой две подковы северян.

— Хочешь мое мнение? Вот что я думаю, Ориджин. Искровики насадят ваших кайров на копья, поджарят, как поросят на вертеле, и сожрут, а греями закусят вместо лука.

— Весьма недвусмысленно, сир Уильям.

Ответным ударом Эрвин отсекает авангард генеральского войска. Уильям Дейви хмурит брови.

— Да, милорд, сожрут и закусят. Ни косточки не оставят. Ни за что вам не победить нас: ни на маневрах, ни на параде, ни на дворцовом построении! Мы — непревзойденные мастера этих дел.

Эрвин склоняет голову с лукавым любопытством:

— Сир Уильям, простите мне странный вопрос: что, если вдруг — мало ли как жизнь сложится — искровикам доведется встретить врага на поле боя?..

— Никогда не говори таких слов, Ориджин. — Генерал назидательно вздымает палец. — Никогда, ясно? Битва в полях — это ересь. Имперская пехота не занимается такой чушью. Вы, индюки-феодалы, всегда готовы грызть друг другу глотки. Если Короне требуется извести одного индюка, ей достаточно натравить другого. Никогда не приходится марать своих рук… то бишь копий.

— Политика, политика… Династия преуспела в этом. И все же вернемся к вопросу: отчего вы угрюмы, сир Уильям?

— Вчера я ехал во главе парада, Ориджин. В задницу моей кобыле дышали четыре тысячи солдат. Сверкали во всем блеске, как ты выразился. Так вот, из этих четырех тысяч от силы три сотни когда-то бывали в настоящем бою. Знаешь, меня немного тревожит этот факт.

— Понимаю, — без тени сарказма кивает Эрвин и поднимает кубок. — Выпьем же за славное войско, созданное для парадов!.. Кстати, если ничего не придумаете, через два хода вы проиграли.

— Вот же северный черт!

В землянке сыро, темно, пахнет плесенью, как в заброшенном погребе. Вход закрыт деревянным щитом, волк вряд ли сможет отодвинуть его и войти. Это хорошая новость. В щите прорезано квадратное окошко — единственное отверстие, впускающее в землянку свет. Днем света мало из-за облаков, ночью — и вовсе нет. Черная тьма сменяется серой тьмой. Можно считать сутки — было бы желание.

Лекарь сказал бы: перевязки нужно делать дважды в день — утром и вечером.