Кукла на троне - Роман Евгеньевич Суржиков

— Зачинщиков под суд! — выплюнул знаменосец.

— Да, да, — кивнул денщик, — это так надо… Тут уж ничего не попишешь: убивцев нужно выдать. Кто порешил барона Саммерсвита и благородных сыновей, те пойдут на плаху. Но это ж сколько злодеев? Человек пять, ага? Остальные целехоньки будут, к женкам вернутся.

— А почему ты говоришь вместо генерала? — поинтересовался Бродяга.

— Да чтобы вам понятнее было. Мужик-то с мужиком быстрее столкуется, ага?

А проще говоря, графу-генералу зазорно беседовать с чернью. Ниже достоинства, вот и назначил денщика своим голосом. Да и вообще, не на переговоры он приехал. Не имел в планах никаких переговоров. Лишь передать приказ лорда-канцлера — милостивое позволение, да-да — и подождать, пока армия Подснежников рассеется без боя.

— Вот что, мил человек, — сказал Салем денщику. — Благодарю тебя за заботу и участие. Но мы идем затем, чтобы увидеть своего герцога Мориса Лабелина, или ее величество императрицу. Мы должны рассказать им лично, как все было, и попросить справедливости.

— А также честного налога! — вставил Зуб. — Учтите: в нашей армии малая часть путевских крестьян, а большинство — горожане Земель Короны. И шли мы не за помилованием для саммерсвитцев, и не за хлебом для голодных, хотя он тоже нужен. Мы против произвола лордов и сборщиков! Владычица должна нас услышать. Да будет честный налог!

— Честный налог! — рявкнула эхом шестерка молодчиков.

Конь знаменосца всхрапнул, выпустив облачко пара.

— Ишь какие… — хмыкнул денщик. — Ну, я вам прямо скажу. Помилование — это можно устроить. Хлеб вы уже и сами добыли. Но налоги — это не, это вы размечтались. Думаете, они, — денщик глянул в гору, — уполовинят подать только потому, что вы собрались толпой? Хе-хе, братцы!..

— Мы все ж попробуем, — ответил Салем. — Позвольте нам пройти в столицу и увидеть владычицу.

Знаменосец хохотнул и мельком зыркнул на гвардейцев — оцените, мол, шутку. Младший из алых плащей улыбнулся, остальные помрачнели.

— Вы не поняли, парни, — денщик покачал головой. — В столицу никто не идет. Кончилось ваше шествие, нагулялись. Отсюда уходите или пешком, или в гробах. Такой у вас выбор, ага.

За спинами свиты генерала Гора темнели построенные к бою полки. Трепыхались знамена, разъезжали вдоль фронта офицеры, царапали небо двузубые острия копий… Джоакин подумал: их ведь не так уж много — остриев. Две тысячи искровых копий да две тысячи вспомогательных частей — стрелков и легкой конницы. Против тридцати тысяч солдат Салема и Зуба. За повстанцами почти десятикратный перевес, и это плохо: кто-то может, чего доброго, поверить в победу.

Еще Джоакин подумал: зачем я выехал на переговоры? Все равно молчу, как рыба, да и что тут скажешь? Но если дойдет до боя, окажусь в первой шеренге. Первым пассажиром на Звезду… И что странно: умирать не хочется. Прежде было все равно, а теперь — нет. Хочется тепла — как в гостях у Салема, как за чаем с Луизой, как в таверне, где пела Полли. А холод и смерть — этого хватило на мою долю…

Генерал Гор открыл рот и произнес свои первые слова:

— Все сказано. Имеете час, чтобы сложить оружие. Иначе будете уничтожены.

Он развернул коня и двинулся к своим полкам. За ним гвардейцы и денщик, и знаменосец, ожегший крестьян последней презрительной ухмылкой.

А Зуб сказал негромко, но все же так, чтобы конники услышали:

— Зачем ждать целый час?

Откинул полу плаща и поднял фарфоровый самострел. Щелкнула пружина, скрежетнул разряд — крайний гвардеец мешком свалился с коня. Зуб отбросил пустой самострел и поднял другой. Сержант вскинул обе руки — по заряду в каждой. Три выстрела хлестнули прежде, чем генерал опомнился. Еще два алых плаща и мальчишка-знаменосец рухнули в грязь. Последний гвардеец развернулся навстречу стрелам, чтобы закрыть собой генерала. Он даже не обнажил меча, просто стоял живым щитом, понимая, что ничего иного не успеет. Зуб и Сержант, и пара молодчиков целились ему в грудь, а Бродяга — мимо его плеча, в шею генерала Гора.

— Не все сказано, генерал, — грубовато процедил Зуб, передразнивая говорок денщика. — Хотите битвы — извольте, пожалте. Но достанет ли вам силенок? Или — вернитесь в столицу живыми и дайте нам поговорить с ее величеством. Такой у вас выбор, ага.

Лицо генерала побагровело. Судорога отчаянной внутренней борьбы изуродовала черты. Рот искривился, оскалились зубы, налились кровью глаза. Казалось, кожа лопнет от напряжения и сползет, обнажив череп.

— А, тьма!! — сквозь зубы рыкнул генерал.

Яростно хлестнул коня и отступил. Гвардеец и денщик последовали за ним. Четверо дворян остались лежать на земле. Один шевелился.

— Ха-ха! — Зуб и сержант обменялись торжествующими взглядами. — Так-то!

— Что вы наделали?.. — простонал Салем. Он только теперь приходил в себя от увиденного.

Ответил Джоакин:

— Нарушили все законы войны, залпом в спину убив парламентеров.

— Мы выиграли битву! — воскликнул Зуб. — Три жалких трупа — и мы победили! Как герцог Ориджин при Лабелине! Как, тьма сожри, лорд-канцлер!

— Они опомнятся и отомстят, — сказал Бродяга. Он тоже держал самострел, но имел достаточно ума, чтобы не пустить его в ход.

— Не отомстят! Их вдесятеро меньше, и они не знают, сколько у нас искры! Если хоть каждый десятый из нас имеет самострел, все их войско поляжет с одного залпа!

— Да! Да, тьма сожри! — сверкая глазами, вскричал сержант. — Они не рискнут полезть в бой против искры! Сейчас побегут, как свиньи копытные!

Салем скрестил руки на груди и твердо произнес:

— Зуб и сержант, вы поступили плохо. Не по правде. Потому сейчас вы сложите оружие, догоните генерала и сдадитесь.

— Что?.. — Зуб чуть не прыснул от смеха. — Ты о чем вообще просишь, дружище? Голову-то имей!

— Я тебе не дружище. И я не прошу.

Повисла тишина. Слышно было, как затихают вдали копыта генеральского коня, как глухо стонет поверженный знаменосец.

— Я вот что… Приказываю сложить оружие и сдаться, — сказал Салем.

Рот Зуба искривился злой усмешкой:

— Нет, парень, народный генерал и народный майор не отдают оружие кому попало.

Салем повернулся к молодчикам:

— Друзья, разоружите этих двух.

Молодчики не шевельнулись. Один покосился