Кукла на троне - Роман Евгеньевич Суржиков

Джоакин присел рядом с ним, спросил шепотом:

— Хочешь убить его?

— Хочу, да нельзя. Мещане обидятся, отомстят. И потом, нужен козел отпущения. Когда дойдет до суда — а непременно дойдет — владычица захочет вздернуть тех, кто убил гвардейцев. Вот Зуб и пригодится.

— Тогда что?

Бродяга шепнул в ответ:

— А сам-то что? Зачем вернулись?

— Спасти Салема.

Бродяга развел полы плаща. На его коленях лежали скрещенные два искровых самострела. Один он протянул Джоакину.

— Поддерживаю твою идею.

— Где его заперли?

— В фургоне с казной, я покажу.

— Сколько охраны?

— Дюжина молодчиков.

— А нас трое?

— Есть еще Лосось и Билли — они ждут на месте. И все крестьяне-путевцы за нас, но сейчас не хочу их втягивать. Поднимется шум, начнется резня. Лучше тихо.

— Согласен, — кивнул Джо.

Переглянулись, еще раз кивнули друг другу. Встали и зашагали через спящий лагерь. Тишина сладко посапывала тысячей носов… Джоакин подумал мимоходом: будь генерал Гор мстительным ублюдком, вернулся бы и атаковал. Сейчас. Голых, храпящих, завернутых в одеяла, как младенцы в пеленки… Но если Гор — ублюдок не только мстительный, а и осторожный, — то сейчас он марширует в Фаунтерру, чтобы вернуться, ведя не два полка, а все силы Короны.

— Слушай, Трехпалый, — спросил Бродяга, — я все пытаюсь вспомнить: откуда тебя знаю? Никогда не имел ни одного знакомого без пальцев — а все ж ты мне кого-то напоминаешь.

— Та же история, — ответил Джо. — Не было у меня хромых приятелей, но тебя знаю откуда-то.

— Я держал пивную в Уайтхилле на Торговом Тракте. Может?..

— Не был я там… А при Лабелине ты стоял?

— Боги миловали… А в паломничество к Бездонной Пропасти не ездил?

— Какой из меня паломник!.. А ты, может, в Печальном Холме бывал? Или в Альмере, во владениях Бройфилда?

— Ни там, ни там…

Весельчак шикнул на них:

— Идите тихо, ради Глории.

Они умолкли. Но вскоре сам же Весельчак шепнул:

— Как мы это сделаем?

— Кто стоит на страже? — спросил Джо. — Молодчики, верно?

— Ну, да.

— Чему мы их учили?

— Держать копье и щит, ходить строем.

— А чему не учили?

Весельчак не понял:

— Чему?

— Караульной службе.

• • •

У Чарли Теленка был отец. Это само по себе не ахти какое диво: много у кого есть папанька. Вся штука в том, каков он.

Гарри Бык — отец Теленка — был молчуном. Не затем мужчине язык, чтобы мести, как помелом. Скажешь два слова — все услышат и зауважают, а скажешь двадцать — будешь бабой. Потому с сыном Гарри почти не говорил, однако требовал железного подчинения. Из пары отцовских слов, процеженных сквозь зубы, Теленок должен был точно угадать волю родителя и мгновенно выполнить, иначе оказывался бит. Ручища отца была тяжелой и беспощадной. Гарри Бык промышлял выделкой кож. За многие годы работы его ладони выдубились до твердости древесной коры.

Чарли Теленок был единственным сыном Гарри и состоял при нем чем-то вроде подмастерья. Обычный подмастерье может за пять-семь лет обучиться ремеслу, выполнить зачетную работу и войти в гильдию мастером. Теленок не имел такого шанса: отец считал его кромешным дураком и близко не подпускал к самостоятельной работе. Что бы ни делал Чарли, он делал только по приказу отца. И то часто ошибался, ведь не всегда мог с пары слов понять задачу.

Вот прошлой осенью гостил в доме Гарри Быка проезжий торговец с дочкой. Поглядев на них, Гарри сказал сыну: «Ничего деваха». Чарли воспринял это как приказ и выполнил. Даже с удовольствием, ведь дочка торгаша действительно была ничего, а у Чарли редко ладилось с девицами. Словом, он заманил ее на задний двор и оприходовал. Девка в слезах побежала к торгашу, тот пожаловался Быку, а тот так отметелил Теленка, что ни сесть, ни встать без стона. Оказалось, сын ошибся: Бык приказывал что-то другое. Что именно — Чарли так и не узнал.

А позже в город зачастили сборщики подати. С ними всегда говорил отец, Чарли не встревал, потому долго не замечал беды. Только всякий раз исчезали из мастерской лучшие шкуры, а матушка день ото дня стряпала все хуже. «Есть не могу, — рычал Бык. — Не лезет в глотку!» И Чарли начинал ненавидеть мать: ведь правда, разве можно кормить мужиков пресной кашей? Сдурела она, что ли?!

Но однажды сборщики подати подрались с отцом из-за кожаной куртки. Бык был здоров, но сборщики навалились втроем, отходили его дубинками и забрали куртку. «Сволочи проклятые», — выцедил Бык, корчась на полу. Теперь-то ошибки быть не могло, приказ совершенно ясен. Чарли погнался за сборщиками и настиг на площади, где как раз затевалась потасовка. Зубной лекарь по прозвищу Зуб кричал что-то вроде: «Бей гадов!», и Чарли сразу понял, кто здесь гады. Первым добрался до фургона сборщиков, вытащил наружу стрелка-арбалетчика и разбил голову о мостовую. Потом отыскал в фургоне ту самую куртку, прихватил еще пару серебряных кубков (очень уж понравились!) и отнес отцу. Гарри взял, но потребовал отчета, и Чарли рассказал, как все было. Вот тогда он познал самую жестокую несправедливость за всю свою жизнь. Гарри Бык всегда был суров, но в большинстве случаев бил Теленка за дело. Теперь же сыну досталось ни за что! Он же так хорошо выполнил приказ: прикончил одного из гадов и вернул похищенное, еще и с прибылью!

Ночью Чарли не спал и слышал, как рыдает мать: «Что ж теперь будет-то?.. Горюшко!..» Ему и самому хотелось плакать: от боли в боках, по котором прошлись отцовские кулаки, но больше — от несправедливости. Он понял одну очень грустную штуку: батя не ценит его и не оценит, пока Чарли не сделает что-нибудь этакое. Что-то большое и очень правильное!

Надо же: на рассвете как раз представился случай. Соседи явились в дом кожевников и рассказали про поход в столицу. Дескать, путевские крестьяне вместе с мещанами Лоувилля идут к владычице просить понизить налог. Чем больше людей будет, тем вернее императрица даст согласие. Так вот, не пойдет ли Гарри Бык с ними вместе? Гарри назвал их болванами и прогнал. А Чарли понял, что это и есть шанс. Вечно он неправильно понимает отца! Вот и теперь, наверное, отец говорит грозно, а на