Возвращение Тени - Джон Рональд Руэл Толкин

— Надеюсь, вы все веселитесь не меньше моего. Оглушительные клики, возгласы — да (и — нет), звуки труб и свистулек. Среди гостей было великое множество хоббитят, ибо хоббиты снисходительны к своим детям, особенно если выпадает случай лишний раз поесть. Хлопнули сотни музыкальных хлопушек. На большинстве значилось — Сделано в Дейле. Что это означало, знали лишь Бильбо да немногие из его племянников-Туков, но хлопушки были на диво чудесные. — Я созвал вас всех вместе, — продолжал Бильбо, когда стих последний клик, и что-то в его голосе заставило кое-кого из Туков насторожить уши, — прежде всего затем, чтобы сказать вам, что я безмерно вас люблю и что семьдесят лет — слишком краткий срок, чтобы прожить его среди столь превосходных и очаровательных хоббитов. — — Слушайте, слушайте! — — Я и вполовину не знаю половины из вас так, как хотел бы, и меньше половины из вас люблю вполовину так, как вы того заслуживаете. Кликов не было, лишь несколько хлопков — большинство пыталось это раскусить. — Во-вторых, чтобы отпраздновать мой день рождения и двадцатый год моего возвращения — неловкий шорох. — И напоследок — чтобы сделать Объявление. Это он произнёс очень громко, и все, кто мог, выпрямились. — Прощайте! После обеда я ухожу. А ещё я женюсь.

Он сел. Молчание было сущим остолбенением. Нарушил его лишь мистер Праудфут, опрокинувший стол; миссис Праудфут поперхнулась посреди глотка.

Вот и всё. Это лишь к тому, чтобы пояснить, что Бильбо Бэггинс женился и имел много детей, ибо я собираюсь рассказать вам историю об одном из его потомков, и, прочти вы его воспоминания лишь до поры визита Балина — по меньшей мере за десять лет до этого дня рождения, — вы были бы озадачены.[3]

На самом же деле Бильбо Бэггинс исчез тихо и незаметно — кольцо было у него в руке ещё в то время, когда он держал речь, — посреди сумбурного взрыва разговоров, последовавшего за остолбенелым молчанием. В Хоббитоне его больше не видели. Когда за гостями прибыли повозки, прощаться было не с кем. Повозки укатывали одна за другой, нагруженные сытыми, но странно неудовлетворёнными хоббитами. Пришли (по уговору) садовники и вывезли в тачках тех, что ненароком засиделись. Опустилась ночь и миновала. Взошло солнце. Пришёл народ убирать шатры, и столы, и стулья, и фонари, и цветущие деревца в кадках, и ложки, ножи, тарелки и вилки, и крошки, и недоеденную снедь — совсем малый свёрток. Пришло и множество других. Бэггинсы, и Сэквилль-Бэггинсы, и Туки, и люди, у которых дел тут было и того меньше. К середине утра (когда даже наисытейшие снова были на ногах) у Бэг-Энда собралась изрядная толпа — незваная, но нежданной её не назовёшь. На большой белой доске у парадной двери было выведено: ВХОД. Дверь была открыта. На всём внутри висели ярлычки. «Мунго Туку, с любовью от Бильбо»; «Семолине Бэггинс, с любовью от племянника» — на корзине для бумаг; она написала ему уйму писем (по большей части с добрыми советами). «Карамелле Тук, с добрым приветом от дядюшки» — на стенных часах в прихожей. Хоть и неаккуратная, она была племянницей, которую он скорее любил, — пока однажды, опоздав к чаю, не объявила, что его часы спешат. Часы у Бильбо никогда не спешили и не отставали, и он этого не забыл. «Обо Тук-Туку, от внучатого племянника» — на перине; Обо редко просыпался раньше полудня или бодрствовал после чая и храпел. «Горбодуку Граббу с наилучшими пожеланиями от Б. Бэггинса» — на золотом самописном пере; он никогда не отвечал на письма. «В пользование Анжелике» — на зеркале; она была юная Бэггинс и считала себя прехорошенькой.[4] «Иниго Грабб-Туку» — на полном обеденном сервизе; он был жаднейшим хоббитом, известным истории. «Амальде Сэквилль-Бэггинс в подарок» — на футляре серебряных ложек. Она была женой двоюродного брата Бильбо — того самого, которого он много лет назад, вернувшись, застал за обмериванием своей столовой (быть может, вы помните его подозрения насчёт пропадающих ложек; так или иначе, ни он, ни Амальда об этом не забыли).[5]

Разумеется, в доме у Бильбо была тысяча и одна вещь, и на всех висели ярлычки — на большинстве с неким умыслом (доходившим до сознания спустя время). Вся обстановка дома была роздана, но ни единого медяка, ни латунного колечка из украшений сыскать не удалось. Амальда была единственной Сэквилль-Бэггинс, помянутой ярлычком, — но затем в прихожей было объявление, гласившее, что мистер Бильбо Бэггинс передаёт желанную собственность, или жилую нору, известную как Бэг-Энд-Андерхилл, со всеми землями, к ней принадлежащими или присовокуплёнными, Саго Сэквилль-Бэггинсу и его жене Амальде, дабы они держали, владели, занимали или иначе распоряжались ею по своему усмотрению и разумению начиная с ближайшего 22 сентября. Было же тогда 21 сентября (день рождения Бильбо приходился на 20-е число этого приятного месяца). Так что Сэквилль-Бэггинсы всё-таки поселились в Бэг-Энде — хотя и пришлось им прождать лет двадцать. И немало же им пришлось помучиться, вынося всё помеченное ярлычками добро: ярлычки отрывались и путались, в прихожей пытались меняться, иные норовили улизнуть с тем, за чем [не] доглядывали, а всякий любопытный люд принялся пробивать дыры в стенах и рыться в погребах, прежде чем их удалось выдворить. Они всё ещё тревожились о деньгах и драгоценностях. Как бы посмеялся Бильбо. Да он и смеялся — он предвидел, чем всё обернётся, и втихомолку наслаждался шуткой.

Ну вот, полагаю, всё и стало яснее ясного. Дело в том, что, вопреки своей послеобеденной речи, он вдруг ужасно устал от них всех. Туковость (не то чтобы все Туки когда-либо обладали этим своенравным свойством в избытке) совершенно внезапно и некстати ожила в нём вновь. А ещё одна тайна: спустив последние полсотни дукатов на угощение, он не оставил себе ни денег, ни драгоценностей, кроме кольца да золотых пуговиц на жилете. Всё прочее он растратил за двадцать лет (даже выручку за свою прекрасную…., которую продал несколько лет назад).[6]

Как же тогда он мог жениться? Прямо сейчас он и не собирался — он лишь сказал: «Я женюсь». Не вполне могу сказать почему. Это внезапно пришло ему в голову. Притом он полагал, что это событие, быть может, произойдёт в будущем — если он снова постранствует среди иных народов или где-нибудь сыщет более редкое и