Северная сага. Медвежья доля - Вячеслав Калинин

Первым делом — бои стенка на стенку. Хирдманы Олега, рослые, в полушубках, подпоясанные ремнями, вышли против гридней-варягов, полоцких молодцов. Смешались в кучу, с хохотом, с уханьем, валили друг друга в снег, катались, пока мороз не заставлял вскакивать. Старики, кутаясь в тулупы, кричали с берега, подначивая. Ярл Харальд Вигге, скинувший тяжелую шубу, в одной рубахе, полез в самую гущу и двоих здоровяков ловко приложил лбами друг о дружку, за что народ наградил его одобрительным ревом.

Потом начались конные состязания. Князь Олег с остальными, хоть и женихи, не усидели в гриднице — вышли поглядеть. Вывели им коней белых, как первый снег, и они, вскочив в седла, поскакали вдоль берега, показывая удаль. На льду поставили мишени — снопы соломы, облитые водой и замерзшие в ледяные глыбы. Олег на всем скаку метнул сулицу, и сулица та, звякнув, разбила глыбу вдребезги. Ингигерда, стоявшая на высоком крыльце в окружении невест и боярынь, всплеснула руками, и легкий румянец стал еще ярче.

Ярлы не отставали. Магни, молодой и горячий, ринулся принять участие в скачках с добычей платка. Девушки бросали расшитые платки высоко в воздух, а всадники должны были сходу подхватить их на лету, не свалившись с коней. Магни ловко поймал платок, подброшенный Лагертой, но, зарвавшись, чуть не вылетел из седла, когда конь споткнулся о наледь, — и опять же хохот стоял до слез.

А под вечер, когда уже сумерки синие опустились на реку, зажгли смоляные бочки на высоких шестах, и при свете их началась борьба. Старый Трувор, несмотря на седину, вышел против молодого полоцкого десятника. Долго они ходили кругами, мерзлый снег скрипел под ногами, пар валил изо рта. Трувор, улучив миг, подсек воина и бережно, без злобы, опрокинул в сугроб. Тот встал, отряхиваясь, и поклонился:

— Уважил, воевода. Меня так же научишь?

— Приходи ко мне в Плесков, — крякнул Трувор. — Научу, как старых волков не злить.

— Эй, дядька Трувор! — рассмеявшись, крикнул Олег. — Не вздумай моих воев к себе переманивать!

Народ снова дружно взорвался хохотом.

Когда совсем стемнело и мороз стал злее, весь люд повалил в княжескую гридницу. Там было много места и жарко натоплено, смолистые лучины и жировые светильники освещали стены, увешанные оружием и шкурами. Столы ломились от разнообразных яств.

Подавали первое — студень из хрящей и мяса, густо застывший, с хреном, от которого слезы наворачивались, и с квасом. Потом несли лебедей жареных, в перья обратно наряженных, чтоб как живые лежали на блюдах. Целые кабаны, с воткнутыми в пасти яблоками и травами, дышали паром. Рыба — и копченая, и вяленая, и в тесте печеная, и уха наваристая, где ложка стоит, исходили ароматами. Мед — старый, ставленый, морс ягодный, пиво крепкое и вина греческие из корчаг лились рекой.

Олег сидел во главе стола под знаком молота Тора, для порядку. Ингигерда — по правую руку, снявшая уже тяжелый девичий венец, в повойнике замужней женщины, отчего лицо ее стало еще нежнее и строже сразу.

Скальд Торбьёрн Ветер затянул песню — сперва про подвиги Олега, как тот славно в вик к фризам ходил, как вепсов разгромил, как Драгомира победил. Потом про князя Гостомысла и остальных женихов, по старшинству. Гусляры подыгрывали, и гул одобрения стоял в огромном зале. Потом, по знаку князя, начались состязания застольные.

Кто кого перепьет, но без свары, а с честью. Харальд вызвал ладожского сотника — пили по рогу меда, не отрываясь, и оба утерлись, только раскрасневшись. Ничья, и то добро.

Потом загадывали загадки. Старый Добран загадал мудреную, про то, что висит на стене и плачет, когда стреляют (это мишень оказалась). Отгадал отрок какой-то с дальнего краю стола, получил за то кусок пирога с зайчатиной.

А потом пошло веселье непотребное — скоморохи ввалились, в овечьих шкурах, с бубнами, с гудками, с дудками. Плясали так, что половицы гнулись. Молодой Магни, разгоряченный медом, выскочил плясать вприсядку перед своей женой, а она, конунгова дочка, хохотала и хлопала в ладоши, не стыдясь уже ничего.

Сам Олег, после седьмого рога душистой медовухи, встал, пошатнулся чуть, но устоял. Подошел к окошку, раздвинул полог — там, за слюдой, искрился снег под звездами. Ингигерда приблизилась неслышно, встала рядом. Он обнял ее за плечи одной рукой, тяжелой, и молвил тихо, так, чтоб только она слышала:

— Гляди, княгиня. Земля твоя. Отныне — и моя. И детям нашим. Крепко стоять будем, обещаю!

Она подняла на него глаза, синие, как зимняя ночь, и положила ладонь ему на грудь, туда, где под рубахой билось сердце, не знавшее доселе покоя.

Пир же гремел до самого утра. И когда на рассвете, усталые и счастливые, хозяева и гости расходились по клетям и по домам, над Полоцком занялась заря — алая, морозная, обещающая новый день с продолжением пира и гуляний, согретых медом, любовью и крепким словом, данным перед богами и людьми.

* * *

Свадьба гремела очередной день, а гости до сих пор съезжались в Полоцк — те, что не успели вовремя — и знать, и простолюдины. Ведь свадьба — это не только свадьба, но и повод хорошо поторговать в необычно многолюдном сейчас городе.

Приезжали и из Ладоги, и из Плескова с Белоозером, и из Смоленска, и из Нового города — молодого Новгорода, что недавно основал Олег, были гости-купцы из свеев и данов, из эстов и ливов, что держали торговый путь по замерзшей Двине.

Князь Мстислав из Смоленска сам приехать не смог, потому как сильно занедужил, но прислал вместо себя одного из сыновей — Ростислава, восемнадцатилетнего рослого парня, веселого и добродушного. Он, как подобает, представился Олегу с Ингигердой, преподнес подарки всем молодоженам и передал поклон от отца, объяснив, почему тот не приехал сам.

— Желаем здоровья твоему отцу, князю Мстиславу! — обнял княжича Олег. — Передавай ему от нас привет! А ты, Ростислав, будь нашим гостем, пей, гуляй, веселись, отдыхай!

Гостомысл, князь ладожский, пожаловал с ближней дружиной, которую несколько укрепил за последние месяцы, набрав в гридни наемных викингов. Ему было лестно присутствовать здесь, у сильного старшего товарища и соседа-союзника, но и свою возросшую силу он тоже хотел показать, на всякий случай. Дружба дружбой, но кто знает, как жизнь повернется.

Пир шел в большом княжеском тереме,