Остров тысячи маяков - Вальтер Моэрс

курсирующих близ острова Эйдернорн. Дующие там ветра порой так свирепы, что уничтожили бы обычные паруса вместе с мачтами, если бы в них систематически не проделывали отверстия, позволяющие части воздушного потока проходить насквозь.«Квопед»

Крики возбуждённо порхавших вокруг штормовых чаек то звучали как хриплый крысиный писк, то как издевательский хохот русалок, а иногда даже как мрачные пророчества ужасок. Нервы мои были так напряжены, что в птичьих криках мне не раз чудились тревожные слова вроде «мокрая могила», «водяной гроб» или «корабль мертвецов». По гавани плясала дикая ветровая невеста, заставляя все штормовые колокола, якорные и буйковые цепи и всё прочее, способное издавать звуки, синкопически бренчать; это пугающе напомнило мне гипнотическую похоронную музыку легендарных альмдруидов Хутценских гор, которые, по слухам, могут доживать до тысячелетия и по причинам, до сих пор необъяснимым, традиционно, будучи совершенно здоровыми, в свой тысячный день рождения с йодлем бросаются в Демоново ущелье.

Кружившиеся ветра так раздували моё дорожное одеяние, что, должно быть, казалось, будто духи воздуха изо всех сил пытаются удержать меня от вступления на обречённый паром. Но затем они так жестоко толкнули меня вперёд, что я, спотыкаясь, взобрался по доске на борт и там едва не растянулся во весь рост. Карликоподобный, чрезмерно татуированный матрос хохотал так же козлино и издевательски, как штормовые чайки, и продолжал вязать что-то, похожее на висельную верёвку. 1

Я тоскливо оглянулся на сушу, и вдруг даже такое захудалое прибрежное местечко с угасающей рыбоконсервной промышленностью, как Альт-Верфтинг, показалось мне чрезвычайно привлекательным. Я мог бы исследовать его три исторические улочки с домиками капитанов! Мог бы осмотреть семисотлетний позорный столб для мятежников или уникальную пиратскую виселицу с насосом для дыхательного воздуха, на которой, говорят, казнь через повешение длилась несколько недель, прежде чем наступала смерть. Или мог бы посмотреть нынешнюю выставку плавника в Музее гарпунов, совершить экскурсию по фабрике осьминожьих консервов и напоследок отведать знаменитого верфтингского пирога из вяленой трески в трактире «У Полумёртвой Медузы».

Затем я поспешно сбежал бы вглубь страны в карете — в местности как можно более высокогорные, подальше от всякой солёной воды, где парусники существуют лишь в виде миниатюрных моделей в стеклянных бутылках или на старых картинах маслом. Где рыбы водятся разве что в аквариумах. Где цветут горечавка и эдельвейс, а воздух так разрежен, что от него идёт носом кровь или начинается горная болезнь. Или сразу обратно на Линдурмфест! Откуда я, между прочим, бежал ещё и потому, что там через несколько дней начинаются Хамулимепп 2 -празднества, которые я так ненавижу. Но уж лучше участвовать в Хамулимеппе, чем при таких смертоносных обстоятельствах выйти в это взволнованное море, полное скользких чудовищ с присосками, пилообразными зубами и шипами — это же всем известно!

Но было уже поздно. Сходни втянули, раздались лающие морские команды, и вскоре показалось, будто причальная стена закачалась прочь от нас, хотя, конечно, это мы закачались прочь.

Можешь вообразить, дорогой Хахмед, как велико было моё удивление, когда с морской болезнью всё обернулось совершенно не так, как я опасался. Ведь, несмотря на свирепую качку, чёрные волны высотой с дом и ураганную силу ветра, меня не настигло ни единого симптома! Ни головокружения, ни тошноты, ни холодного пота, ни бунтующего желудка. Напротив: прежде чем я успел принять какое-либо лекарство или распаковать свой наузеальный пакет, среди всей этой качки и рёва меня совершенно неожиданно охватило чувство подъёма. Да, вскоре после того, как гавань скрылась из виду, во мне разлились глубокое внутреннее спокойствие и уют, в конце концов перешедшие в подлинную эйфорию, почти экстаз.

Мокрая могила?

Я понял, что я прирождённый моряк, одно из тех благословенных созданий, которые от природы защищены от переменчивых состояний, царящих на такой неустойчивой поверхности, как море. Человек либо устойчив к качке, либо нет — но, чтобы это выяснить, надо попробовать! Крен корабля, колебания горизонта, плеск моих внутренних органов вверх-вниз — всё это, на диво, ничуть меня не беспокоило. Я так же неподвижно держался на досках, как муха на оконном стекле, как бы сильно они ни наклонялись. Даже в ревущую бурю я мог невозмутимо смотреть в кипящий ведьмин котёл замонийского Северного моря, не испытывая ни малейшего недомогания. Ни даже лёгкого головокружения — в то время как все остальные пассажиры либо висели через леер и, блея, блевали в брызжущую пену, либо, белые как мел и с безумным взглядом, цеплялись за снасти. А под «всеми остальными пассажирами» я действительно подразумеваю всех, дражайший Хахмед, — даже команду! Один закалённый матрос, чьё лицо суровый морской климат избороздил глубокими морщинами, всхлипывая, держался за меня и отчаянно молился какому-то архаическому морскому божеству. Я видел, как капитан, крепко сложенный морской волк с длинной серо-зелёной бородой и грубой шерстяной шапкой, выбежал из своей каюты к лееру и изверг толстую с руку струю едва переваренного мидийного супа. Невероятно: даже капитана этого испытанного бурями корабля при нынешних обстоятельствах укачало!

Веришь ты или нет, друг мой, несколько мгновений, исполненных мании величия, я даже подумывал принять командование этой посудиной! На время действительно создалось впечатление, что именно я был единственным на борту, кто сохранил ясный ум, устойчивое чувство равновесия и нечто вроде способности к суждению. Нет, это вовсе не была мания величия, а реалистическая оценка крайне устрашающего положения! Конечно, я прекрасно понимал, что это не выход: в мореплавании и парусном деле я смыслю примерно столько же, сколько кошка в плавании на спине. Но мы находились в величайшей опасности. Я плыл на корабле дураков с командой, которая в почти безнадёжном положении оказалась примерно столь же полезна, как вечером после выдачи жалованья, в состоянии бесчувственного мертвецкого пьянства. Мы, казалось, угодили меж двух чудовищных ураганов, штормов, простиравшихся на целые континенты!

Это была одна из редчайших, опаснейших и злополучнейших метеорологических конфигураций, в какие вообще можно попасть в Замонийском океане, друг мой! Нечто такое, что даже опытнейшим морякам в повседневной службе почти никогда не выпадает. И это случилось со мной в самый первый раз, когда я ступил на корабельные доски!

Уже через час после отплытия мы оказались в почти непроходимой области моря, в зоне смерти, где вихрящиеся края этих вековых бурь сталкивались, словно гигантские мельничные жернова, перемалывавшие и обращавшие в порошок всё,