Остров тысячи маяков - Вальтер Моэрс

что попадало между ними: корабли, прибрежные города и даже целые острова. Единственным счастливым обстоятельством было то, что «Квопед» оказался железным морским конём древней породы, почти антикварным ледоколом, построенным из самой прочной железодревесины методами, ныне почти забытыми. Современный парусник эти свирепые силы в кратчайший срок разнесли бы на щепки размером с зубочистки, нам же пока недоставало лишь нескольких парусов. С треском и пеной буруны обрушивались на палубу, увлекая всё, что не было привязано или прибито. Целая стая кристальных скумбрий оказалась выброшенной на борт; там сверкающие рыбы отчаянно бились и хватали ртом воздух, пока следующая волна не смыла их обратно в море. Ву-у-уш! С оглушительным яростным рёвом бушующие штормовые демоны терзали туго натянутую парусину и мою одежду, мой плащ хлопал на ураганном ветру, словно крыло дракона. Но я единственный на борту стоял у леера во весь рост и противостоял стихиям, как привинченная носовая фигура. Правда, мои когти были так глубоко вонзены в дерево поручня, как клещ вонзает своё жало в тело хозяина. Я стоял как прибитый. Я был устойчив к качке!

Итак, дорогой Хахмед, ты ведь знаешь причину моей поездки на Эйдернорн: один знакомый врач назначил мне длительное курортное лечение на этом образцово продуваемом острове в Северном море, чтобы вылечить мои астматические недомогания, которые он, кстати, считает психосоматическими — вызванными травматическими переживаниями в душном подземном мире лабиринтов Книгорода. За годы, в течение которых я тянул с лечением, эти симптомы стали хроническими и чрезвычайно докучливыми. Всякий раз, когда я захожу в букинистическую лавку и прежде столь любимая книжная пыль попадает мне в нос, бронхи сводит, и я начинаю задыхаться, порой доходя даже до фантазий об удушье и голого страха смерти. Так дальше продолжаться не может, если я не хочу утратить удовольствие от старых книг, — а ты ведь знаешь, как они мне важны. На Эйдернорне научными методами регулярно измеряют самый чистый и богатый кислородом воздух во всей Замонии; нигде на нашем континенте невидимое, жизненно необходимое вещество, которым мы дышим, не бывает здоровее. Кроме того, особо солёный морской воздух этого острова, по слухам, содержит микроэлементы, которым приписывают продлевающее жизнь действие. Но это научно не подтверждённые утверждения алхимиков, относящиеся к области спекуляций. И всё же доказано, что жители Эйдернорна в среднем живут примерно на сто восемьдесят лет дольше остального замонийского населения, какую бы роль ни играли в этом какие-то неисследованные составляющие воздуха. Вероятно, именно поэтому там находится самая квалифицированная лёгочная здравница во всей Замонии — и самый высокий курортный сбор. «Четыре-восемь недель в таком климате, да хорошенько продышаться — и у вас будут практически два новых лёгочных крыла», — пошутил мой домашний врач и прописал мне два месяца лечения.

Ты также знаешь, дорогой Хахмед, что я не из тех, кто бездеятельно предаётся восстановлению здоровья. Просто отдыхать я счёл бы безнравственным. Поэтому, чтобы извлечь из этой поездки ещё и практическую пользу, я, помимо прочего, намерен во время своего пребывания обстоятельно изучить архитектуру тех легендарных сооружений, что дали этому островку его несколько хвастливое прозвание: Остров тысячи маяков. На самом деле их там всего около сотни. Сто одиннадцать, если быть совершенно точным. Но всякий, кто хоть раз видел их ночью в действии, как уверяет «Практический путеводитель по Эйдернорну» Фарокустоса де Бонга, поклянётся, что они сияют и сверкают, словно тысяча. Я хочу оказаться среди этих счастливых очевидцев! И желаю сделать о них как можно больше подробных письменных заметок и рисованных набросков. Так что прости меня, пожалуйста, если я порой буду портить эти письма маленькими рисунками, которые станут главным образом постыдными свидетельствами моей художественной несостоятельности. Но ты ведь знаешь: одна картинка порой и впрямь говорит больше тысячи слов — даже если выглядит всего лишь как детский рисунок. Так что можешь избавить себя от пренебрежительных замечаний: я, увы, слишком хорошо знаю пределы своих рисовальных способностей.

Данцелот фон Слоговерт

Я хотел бы также порасспрашивать того или иного смотрителя маяка о его профессиональном опыте — если эти одиночки, печально известные своей неразговорчивостью, вообще это позволят. Тебе известно, дорогой Хахмед, что я не архитектор и не мечтаю о карьере смотрителя маяка. Но писатель может черпать мёд для собственного творчества из любой дисциплины, всякого иного искусства и всякой науки — в этом моё глубокое убеждение. Особенно это верно для архитектуры, которая имеет дело как с точным расчётом, так и с творческим воображением, если ею занимаются мастера. Увы, такое случается всё реже. Даже для постройки воздушных замков нелишне изучить законы статики, мой дорогой! И какие сооружения лучше годятся для изучения прочности творческих конструкций, чем маяки? Что может быть устойчивее и надёжнее этих крайних форпостов нашей цивилизации? Эти крепости одиночества перед лицом сил природы, которым нередко приходится выдерживать самые свирепые климатические нападки, ледяные штормовые ветры и приливные волны высотой с дом, — порой многие столетия и даже тысячелетия? Есть ли здание романтичнее и насыщеннее метафорами, чем маяк? Такое, которое сильнее напоминало бы пресловутую башню из слоновой кости писателя? А на Эйдернорне меня ждут самые старые и самые новые, самые старомодные и самые передовые, самые дорогостоящие и самые безумные из них. Более сотни штук — столько на таком тесном пространстве нет нигде. Уже Ойанн Голго ван Фонтевег воспевал эти бастионы спасения жизни в сонетах. «Ничего удивительного, — скажешь ты, — этот неисправимый болтун и ко всему прочему присовокупил свою классическую горчицу; как же могли там отсутствовать маяки?» Совершенно верно, не ради Фонтевега я отправился на Эйдернорн. Куда важнее для меня был совет моего крёстного отца в поэзии, Данцелота фон Слоговерта, который ещё в мои совсем юные годы — мне тогда только-только исполнилось шестьдесят — настоятельно рекомендовал мне хотя бы раз в жизни посетить этот диковинный остров. «Там ты можешь узнать многое из того, что следует знать об одиночестве и безумии писательского ремесла», — таинственно прошептал он, разворачивая передо мной старинные, нарисованные от руки морские карты острова, до сих пор будоражащие моё воображение. «И вещи тревожные и пугающие. Да, строго говоря, там можно узнать главным образом тревожные и пугающие вещи. Но, мальчик мой, нигде на нашем континенте нельзя быть ближе к Орму! Поверь мне! Маяки Эйдернорна не красивы. Нет. Не в общепринятом смысле. Не с первого взгляда. Свой особый статус они обретают лишь с течением веков — благодаря стойкости