Злодейка не хочет развода! - Ива Лебедева

на лбу выступила испарина. Фиксатор на ноге лязгнул о край кровати. Милад закусил губу, подавляя стон, и потянулся к креслу, стоявшему у самой постели, массивному, испещренному рунами гравитации.

Я видела, как напряглись мышцы на его руках, как вздулись вены на шее от усилий. На меня при этом он даже не смотрел.

— Помочь? — сорвалось у меня с губ прежде, чем я успела подумать.

Милад замер. Его взгляд, теперь холодный и острый, как лезвие бритвы, впился в мое лицо.

— Ты ненавидишь, когда я прикасаюсь к тебе, — отрезал он. — А вид моей ноги вызывает у тебя тошноту. Ты сама говорила это вчера за ужином. Так что будь добра, Юэль, прекрати спектакль. Я слишком устал за эту ночь.

Он сделал резкий рывок, перекидывая здоровое бедро к краю, но магия в кресле, видимо, еще не прогрелась, или же его собственные истощенные каналы дали сбой. Рука соскользнула с подлокотника, и он начал заваливаться назад, прямо на острый угол тумбочки.

— Милад! — Я подскочила, наплевав на путающиеся полы шелковой сорочки, и практически рухнула на него, подставляя руки, плечо, все свое тело, лишь бы смягчить падение.

Мы повалились обратно на подушки. Я оказалась сверху, прижимая его к матрасу. Его лицо было в сантиметре от моего, я видела каждую чешуйку шрама, чувствовала запах хвои и металла. Тишину прерывало только его бешеное, рваное дыхание.

— Юэль... — прошептал он, и в этом шепоте было столько растерянности, что у меня защипало в носу. — Что ты творишь?

— Пытаюсь не дать моему мужу расшибить голову, — пробормотала я, не спеша отстраняться. — И кажется, у меня получилось.

Я посмотрела ему прямо в глаза и, вопреки всем правилам выживания в чужом теле, улыбнулась.

— И кстати. У тебя потрясающие глаза. Я всегда хотела это сказать.

— Что?!

Глава 2

Милад

— Она сказала, что у меня потрясающие глаза. — Корвин Сантис, мой помощник и единственный человек, которому я доверял больше, чем собственному лекарю, поперхнулся утренним чаем.

— Прошу прощения, ваша светлость? — Он аккуратно промокнул салфеткой рубашку и поднял на меня взгляд, в котором читалось искреннее опасение за мой рассудок. — Кто сказал?

— Моя жена. — Я произнес эти два слова так, будто пробовал их на вкус впервые. Или будто они принадлежали кому-то другому. — Сегодня утром. Когда… — я запнулся, потому что следующая часть звучала совершенно нелепо, — когда она не дала мне упасть с кровати.

Корвин аккуратно поставил чашку на блюдце. Помолчал. Потом очень осторожно спросил:

— Ваша светлость, вы уверены, что вам не показалось? Боль иногда… искажает восприятие. Возможно, вам стоит отдохнуть, я пришлю лекаря…

— Корвин. — Я посмотрел на него в упор. — Я не настолько спятил, чтобы не отличить брезгливую гримасу от того, что случилось сегодня. Она улыбнулась мне. Не скривилась. Не отвела взгляд от шрамов. Улыбнулась. И сказала, что не нужно убирать завтрак в другую комнату. И… — тут я замялся, потому что этот момент задел сильнее всего, — она сказала, что мне нечего стыдиться. Как когда-то, когда мы еще не…

В кабинете повисла тишина. За окном каркнула ворона. Где-то в коридоре служанка уронила поднос, звон посуды прокатился эхом по дому.

Корвин медленно выдохнул.

— Вы полагаете, это ловушка? — спросил он тем ровным, спокойным голосом, каким обычно обсуждают расписание занятий для первого курса. — Маркус надоумил ее применить новую тактику? Или она решила увеличить сумму отступных, прикинувшись… — он поискал слово, — доброй?

— Тоже подумал об этом. — Я откинулся в кресле. Магическое плетение привычно приняло вес, разгрузило больную ногу, но не убрало тупую ноющую пульсацию в колене. — Вчера за ужином она бросила мне в лицо: «Ты даже не мужчина, калека». Без всякого повода. Я просто спросил, не холодно ли ей. А сегодня… сегодня она перехватила мою руку. Сама. Я не прикасался к ней первым. И потом, когда падал… — Я замолчал, потому что воспоминание все еще жгло где-то в груди. — Она могла отвернуться. Она всегда отворачивалась. И вдруг бросилась ко мне. Ударилась плечом о тумбочку. До синяка. Я видел.

Помощник потер переносицу, собираясь с мыслями.

— Допустим, это не притворство, — сказал он наконец. — Допустим, она действительно… переменилась. За одну ночь. Что тогда, ваша светлость?

— А вот это самый интересный вопрос. — Я провел пальцами по шраму на щеке — застарелому, грубому, напоминающему о том дне, когда я сжег свое будущее. — Что тогда?

Я закрыл глаза и прокрутил утро снова. Ее лицо в сантиметре от моего. Ее утренний запах, чистый, почти родной — не те резкие духи, которые Юэль обычно лила на себя литрами чуть позже, готовясь выйти в люди и стараясь перебить «затхлый дух болезни». Ее голос, когда она сказала: «Пытаюсь не дать моему мужу расшибить голову».

Моему мужу.

Она слишком давно не называла меня так. Только «герцог», «ректор» или, в последнее время, «ты». Будто имя мое было оскорблением.

Корвин молчал, давая мне пространство для размышлений. Мой бессменный помощник и секретарь часто так делал.

— Пришлось напомнить, что она ненавидит, когда к ней прикасается урод. — Я горько усмехнулся. — И что вид моей ноги вызывает у нее тошноту. Она говорила это вчера. Она говорила это позавчера. Она повторяет это каждый день, как утреннюю молитву.

— Но сегодня не сказала, — заметил помощник.

— Но сегодня не сказала. — Я открыл глаза и посмотрел на свои руки. На исцарапанные пальцы, которыми я вырезал проклятый амулет из слезного камня. Тот самый, который должен обезопасить ее, когда эта бессердечная птичка улетит на свободу.

— Что будем делать, ваша светлость? — спросил Корвин.

— Наблюдать, — сказал я после долгой паузы. — И ждать.