Пришествие Короля - Николай Дмитриевич Толстой-Милославский

И снова припомнил я те стихи, которые прочел мне Талиесин:

Но только лишь Ардеридд стоит того, чтобы жить

И пасть в последней войне в последней из битв.

Но час еще не пробил.

Впереди воинства Кимри мчался Мэлгон Высокий, великий пес Гвинедда, рыча боевой клич своего воинства. Ему навстречу в гневе рванулся Кинуриг, коварный король ивисов. В шлеме своем с изображением вепря казался он не меньше трехгодовалого быка, серого, как волк, и, казалось, с каждой его волосинки срывается стрела, убивая каждый раз по воину Кимри.

Скоро схватился он с Мэлгоном, а тот — с ним, и два короля сцепились в смертельной схватке. Так сражались они, а их войска рубились вокруг них. Столь ужасен был звон оружия и рев, грохот и гром, что поднялся от ударов щитов, стука копий, звона мечей, топота копыт и хриплых криков героев, что эльфы и гоблины, курганные и могильные духи, демоны ветра и тумана завопили с кромок щитов, лезвий мечей и с остриев копий. А боевым кличам героев эхом вторили полные ужаса и ненависти призраки, духи и псоглавцы, что живут в каждой скале, в каждом болоте и в каждой лесной долине того пустынного края. Воздух почернел от демонов, стремящихся утащить любого, кто пал в битве, в Бездну Аннона.

А в черном царстве Аннона, глубоко внизу под грохотом и топотом, стонами и ранами битвы у валов Динайрта, бились в смертельной схватке братья-близнецы, короли Аннона, Араун и Хавган. А из-под небес, из незримой выси над боевым туманом Динайрта слышался мужам слабый и приглушенный вой и зов рога Гвина маб Нудда, летевшего во главе своей Дикой Охоты.

Тут я перехватил застывший на мне взгляд Талиесина и в третий раз вспомнил его зловещие стихи:

Но только лишь Ардеридд стоит того, чтобы жить

И пасть в последней войне в последней из битв.

Но даже и сейчас не пробил этот страшный час!

Между тем воины сражались с такой неукротимой яростью и силой, что казалось, будто бы этот бой будет длиться, как поединок Гвина маб Нудда и Гвуртира маб Грайдаула, который, как все знают, продлится до Судного Дня. Они кололи и наносили раны, рубили и убивали, и если бы птица могла пролететь сквозь человеческое тело, то уж только в этот день, а клочья мяса и кровь летели из зияющих ран в багряный боевой туман, окутывавший их. Мечи и копья у многих раскололись и сломались, потому воины рвали друг друга голыми руками и зубами — оружием тел своих, — потому многие так и легли мертвыми, не размыкая смертельных объятий, зажав в зубах нос, или ухо, или губы своего врага, если ему уже отсекли руки.

Так яростна была битва, так страшна была судьба благородного народа Кимри, что я не мог удержаться — сам взял копье и бросился в схватку, хотя мое оружие — божественный ауэн. Я оказался там, где острие вражеского клина врезалось в нашу щитовую стену и приближалось к Красному Дракону. Меня удивило то, что вел их не какой-нибудь вождь в кольчуге, а человек в черном плаще с капюшоном, глубоко надвинутым на лицо. Его единственным оружием было копье, которым он указывал язычникам путь.

Я наблюдал за его приближением и заметил, что, как только какой-нибудь воин Кимри рубит его мечом, клинок ломается пополам о древко копья незнакомца. Я видел и то, что, когда его воины падали со смертельными ранами в груди, человек в плаще касался их острием копья, и они вскакивали, с новыми силами бросаясь в битву. И показалось мне, что некому заступить ему дорогу, ибо Мэлгон неподалеку схватился с Кинуригом. Тогда я сам встал на его пути.

— Назад! — приказал я, стоя на одной ноге и опираясь на копье. — Это Красный Дракон, знамя Острова Могущества, и ни одному серому волку из-за морей не наложить своих грязных лап на него!

— Кто ты такой, человечишко, встающий на пути Скрытого? — жутким голосом вопросил тот, слегка приподнимая капюшон. Я увидел, что у него только один глаз, и не дружеским взглядом сверкал он на меня.

Я разозлился и ответил:

— Я не человечишко, как ты думаешь, я — человек, обладающий ауэном. Некогда звался я Гвион Бах, «Черный Одержимый» зовут меня ныне некоторые, и не чужд я Котла Поэзии. Много сменил я обличий, пока не был зачат, год и половину был я светочем. Я — мост, что тянется над шестьюдесятью реками, я создан из воды девятого вала. Я жил при дворах королей, я названый брат принца Эльфина маб Гвиддно, которого считает наследником Кантрер Гвэлод!

Незнакомец в плаще злорадно расхохотался среди побоища, черный ворон, сидевший на его плечах, насмешливо захихикал в ответ на эту похвальбу.

— Ну, как вижу, в своих глазах ты куда как велик! Но вдруг поставлю я на тебе свою метку вот этим копьем — и как ты думаешь, какова будет тогда твоя судьба?

На мгновение показалось мне, что говорит он голосом Гвина маб Нудда, когда последний раз говорил он со мной из тени во дворце Брохваэля в Каэр Гуригон, что в Поуисе. Но тут меня осенило, что это не Гвин, а другой. Я видел его еще где-то, я знал его как собственного брата. Но кто он?

— Может, настанет день, когда это гордое знамя падет и волна прокатится через Остров Могущества, — твердо ответил я. — Но не думаю, что этот день уже пришел — иначе зачем я спасся из ограды водяной твердыни и ради чего убил Духа Оленя в сердце его лабиринта в Анноне?

Мой враг воззрился на меня — неизмерима была бездна его единственного глаза — и хрипло рассмеялся.

— Мы там, где вороны обжираются кровью, храбрейшие воины падают под градом стрел или лежат, сраженные копьями, хрипя и крича. Любо мне место, где люди теряют разум и сокрушают все на своем пути, разрушают все, что построили, ликуя в глупости своей. Чего ради мне щадить тебя?

Я понимал, что он может убить меня, ежели пожелает, отметив для смерти острием своего копья. И все же я не боялся. Я чувствовал, как через все мое существо струится мудрость Лосося из Ллин Ллиу, и чистая любовь