Две души - Лана Фурман

Я отворачиваюсь, чтобы она не увидела этого в моих глазах. Смотрю на бабушкин дом, до которого уже рукой подать. И вдруг чувствую запах кокоса.

— Ника там, — подтверждает мою догадку Дара.

— Долго же тебя не было! — голос Ники доносится с кухни, и я уже на пороге слышу, как они с бабушкой вовсю сплетничают. Чайник, судя по звукам, только что вскипел заново.

— Не тебя, а вас, — Дара закатывает глаза с наигранной обидой, но Ника, конечно, этого не слышит. Бабушка тихо усмехается, услышав её комментарий.

— Привет, Ник. Бабуль, — перешагиваю порог и сразу врезаюсь в их уютное чаепитие. — У тебя ещё есть обереги, те, что ты Юле давала?

Улыбка с лица бабушки сползает. Она отставляет кружку и вопросительно поднимает бровь.

— Есть, конечно. А что? — она уже поднимается, направляясь к кладовой.

— Нечисть из дома Петровны по деревне разбрелась, — произношу, чувствуя, как внутри снова нарастает тяжесть. — У Ларисы с Марьяной один объявился. Марьяна его видит, боится сильно.

Бабушка замирает на мгновение, не глядя на меня. Потом скрывается в кладовой, оттуда доносится шорох, позвякивание. Выходит быстро, в руках — свёрток из плотной ткани. И уже через секунду накидывает куртку, на ходу застёгивает ботинки.

— Ты куда? — её молчаливая решительность выбивает из колеи.

— Оставайтесь с Вероничкой, отдыхайте, — бабушка натягивает шапку, поправляя выбившиеся пряди. — Я сама к Ларисе схожу, обереги отнесу.

— Но она меня просила! Я обещала вернуться! — в моём голосе проскальзывают обиженные нотки.

Бабушка оборачивается, и в её взгляде столько тепла, что внутри немного отпускает.

— Ты сейчас там не поможешь, Шурочка. Я просто разложу обереги по углам участка, над входом один повешу. Заговорённые они, чистой силой Матери-Земли защищены.

Я молчу. Бабушка знает, что делает. Но внутри всё равно царапает: Лариса пришла ко мне, я взялась помочь — и в итоге снова бегу за бабушкой. Обратись она сразу к ней, всё было бы проще. Я здесь лишняя. Неумёха.

Груз оседает в груди, тянет вниз. Снова ничего не вышло. И где я вообще могу пригодиться?

— Шурочка, — бабушка перехватывает мой взгляд и, кажется, читает всё, что я не говорю вслух. — Дело не в твоих умениях. Дело в том, что в деревне давно живёт. Ларисе с Марьяной повезло, что столкнулись с этим только сейчас. Я быстро.

Дверь за ней закрывается, оставляя нас с Никой в тишине.

— Что за странная деревня, — Ника наконец подаёт голос и снова подносит кружку к губам.

Опускаюсь на табуретку, и тело сразу наливается тяжестью. Разочарование липнет к груди, но Дара лениво забирает его — я чувствую, как оно сползает в сторону, тает. Она не особо старается, увлечённая сегодняшней беготнёй; сидит на подоконнике, болтает босыми ногами и довольно щурится на солнце.

— Чаю? — Ника уже тянется к чайнику, разливает по кружкам. Пар поднимается вверх, пахнет мятой и чабрецом. — Куртку хоть сними.

Точно. Стягиваю куртку, кидаю прямо на пол возле табуретки. Отпиваю. Травяной чай обжигает губы, но приятно. Ника смотрит вниз, на мою куртку, валяющуюся на полу, и, улыбнувшись, хмыкает.

— Что, нравится, когда я развожу беспорядок? — бурчу я в кружку.

— Ага, на тебя не похоже, — она тоже отпивает, потом смотрит на меня в упор. Глаза уже горят. — Так что я пропустила? Рассказывай всё! И чтоб никаких секретов! Ты же знаешь, я всё равно узнаю.

Улыбается ехидно, предвкушая.

Вываливаю всё как есть. Про вчерашнюю ёлку, про Артёма и Юлю — и как внутри всё вспыхнуло. Только когда дохожу до этого момента, Ника понимающе кивает — мол, вот оно что. Поджимает губы, но молчит. Потом про Дару — как она заговорила, как дядя Миша её увидел и даже не удивился. Ника ахает, подаётся вперёд.

— Дядя Миша? — переспрашивает. — А что он сказал? А ты что ответила? Ах, его мать была ведьмой! Я так и знала, что все старейшины связаны с магией!

Новость про дядю Мишу её цепляет больше всего. Я рассказываю подробности, а она ловит каждое слово, переспрашивает, уточняет.

Потом рассказываю про утро. Про Ларису, которая пришла за помощью — ко мне, не к бабушке. Про Марьяну, про тень, что сидела у неё за спиной. Ника хмурится, подаётся ближе. А когда я дохожу до того, как бес вылетел из комнаты и мы с Дарой погнались за ним по сугробам, её глаза становятся круглыми.

— Вы его догнали? — шепчет она.

— Он скрылся в доме Юли.

Ника открывает рот, но я её опережаю:

— И да, она вышла. И была не в восторге.

— Ох, — только и говорит Ника.

— Потом я вернулась к Ларисе, извинилась, что ничего не смогла сделать, хоть и обещала.

Ника качает головой, но больше не спрашивает. Вместо этого смотрит в окно. А я наконец вспоминаю про Артёма и рассказываю ей про его сообщения, про то, что мы так и не поговорили после «ёлки». И только я заканчиваю, как Ника вдруг показывает пальцем в окно:

— А, ну значит, пришло время. Вон он, идёт сюда.

Наклоняюсь над столом, смотрю на дом напротив. Артём выходит, быстро пересекает улицу и направляется прямо к бабушкиной калитке.

Глава 15. Благословение Стрибога

Юлиана

Хватило же наглости этой Саше заявиться сюда! Если бы мать увидела, что я с ней говорила, визг стоял бы на всю округу. Но ей же невдомёк — она вообще, кажется, не в курсе, что натворила.

Снимаю шапку, бросаю на верхнюю полку в прихожей. Куртку, как обычно, беру с собой — мама любит шарить по карманам в поисках «запрещёнки». До сих пор вспоминает, как в пятом классе нашла пачку сигарет, хотя я пробовала всего раз. И то Матвей ту пачку себе прибрал. Сейчас, конечно, ничего такого не ношу, но всё равно мерзко, когда кто-то втихую лазит по твоим вещам. Даже если это родной человек.

— Куда ты опять выходила, Юль? — мама лежит на боку на стареньком диванчике, который отдали соседи, и щёлкает пультом.

— Просто на воздух.

— Опять куришь?

— Нет, мам! Не начинай. Ты бы учуяла, если б я курила.

— А я и чую!

— Это от Матвея! — голос сам повышается. В городе я ни разу ни на кого не крикнула, а дома…

— Юль? — Максимка выглядывает из-за двери своей комнаты. — Ты идёшь?

Киваю и ныряю к нему.

Кровати для меня здесь не нашлось — моя сгорела, новую не покупали, я же тут всё равно не живу. Постелили матрас на полу. Максим сказал, что совесть мучает, поэтому