Две души - Лана Фурман

Дара исчезает. Я оглядываю комнату — нигде не видно её.

— Мяу? — звучит у меня в голове.

Смотрю на Артёма и Нику — они уставились в одну точку, на подоконник. Оборачиваюсь.

Кошка. Чёрная, с голубыми глазами. Сидит на том самом месте, где только что была Дара, и смотрит на нас. Я думала, мне почудилось — откуда ей взяться? Но это…

— Это Дара? — Ника чуть не роняет кружку.

— Это я, — снова её голос у меня в голове. — Но это пока всё, что я могу.

Кошка смотрит на меня. Это явно Дара — я узнаю её по тому, как медленно, почти по-человечески, она поворачивает голову, как плавно моргает. Шерсть у неё настоящая, чёрная, блестит при свете лампы. Только глаза выдают — слишком яркие, голубые. Если не знать, что это Дара, то от обычной кошки почти не отличить. Она стала настолько сильной здесь, что её способность превращаться в животных снова работает? А если так, то когда-нибудь она сможет обращаться и в людей?

— Мой голос сейчас слышишь только ты, — произносит она мечтательно. — Но хотя бы все будут знать, где я нахожусь. А когда-нибудь и другие начнут слышать.

— Да… Это Дара, — подтверждаю догадку друзей, не сводя глаз с красивой голубоглазой чёрной кошки.

Глава 17. Милость и проклятие

Анна

Той холодной зимой Ярина осталась у нас на несколько ночей. Домой ей было уже не пробиться: снег завалил все тропы, а метели сменяли одна другую с такой злостью, точно сама зима решила наказать всякого, кто осмелился выйти за порог.

А мне от того было спокойнее.

Даре исполнилось семнадцать, и моя давняя тревога, что жила под сердцем все эти годы, наконец притихла. Я привыкла к тому, что её свободу во снах не могла ни удержать, ни направить, ни защитить, как защищала бы живое тело, но ни разу ещё дочь моя не возвращалась оттуда с бедой. А теперь с нами была Ярина, и дом будто стал полнее: две сестры под одной крышей, дочь младшей у печи, снег за стенами и огонь, перед которым не страшна никакая ночь.

Алексей в ту зиму приходил всего один раз. Принёс Даре подарок — деревянную куклу в белом платьице. Сказал, сам выстрогал. И правда, рука его угадывалась в каждой линии: бережная, неловкая, слишком старательная. Кукла была похожа на Дару — те же длинные волосы, выкрашенные по дереву в чёрный, те же голубые глаза, только неподвижные, нарисованные тонкой кистью.

Дара теперь эту куколку из рук не выпускала, даже к поясу её привязывала, когда ходила по дому. Поначалу от меня прятала — стеснялась, что замечу, посмеюсь или спрошу лишнее, клала под подушку, когда я входила. А как Ярина осталась у нас, после одного их разговора всё переменилось. Не знаю, о чём говорила с ней сестра, только дочка моя стала светлее лицом и уже не таилась: сидела у печи, перебирала деревянные волосы своей маленькой спутницы и нашёптывала ей что-то ласковое, как живой подружке.

Я смотрела на них — на Ярину, что сидела у окна с вязанием, на Дару, примостившуюся у печи с куклой на коленях, — и в груди моей разливалось такое тихое тепло, что от него хотелось плакать. Не острое, не жгучее, а ровное, домашнее, давно забытое. Стены поскрипывали от ветра, в трубе гудело, снег бился в ставни, но внутри было ладно: огонь, дыхание родных людей, смех моей дочери и Яринин голос, мягко вторящий ему.

Я подбросила поленьев в печь. Огонь лизнул свежую кору, зашипел, поднялся выше, и я поймала себя на мысли, как же хорошо мне сейчас. Сколько лет я боялась этого: что Дара вырастет, уйдёт, покинет меня, как когда-то покинул Алексей. А она была здесь. Рядом. Смеялась над чем-то, запрокинув голову, и Ярина смеялась вместе с ней, и этот смех переплетался с треском дров, заполняя каждый тёмный угол нашей избы.

Только бы никогда это не кончалось, — подумала я, глядя, как языки огня обнимают полено. Только бы не расставаться. Будем же мы всегда вместе — я и она. Я и моя Дара.

Мысль эта пришла сама собой, не выпрошенная и не вымоленная. Просто вспыхнула в груди, как искра, что вылетела из печи и погасла на каменном полу.

Ярина подняла на меня глаза. Так смотрят не на лицо, а на то, что стоит за ним. Она будто услышала не слова, которых я не произносила, а саму мою просьбу, горячую, жадную, материнскую. Но ничего не сказала.

Наутро Дара не проснулась.

Сначала я не придала этому значения: она любила поспать подольше, особенно в морозные дни, когда даже вставать с тёплой постели казалось мукой. Я успела затопить печь, поставить воду, убрать со стола вчерашние чашки. Но к полудню тревога снова поднялась под рёбрами, тяжёлая, знакомая, и я пошла к её постели.

Лоб под моей ладонью горел. Не просто жаром болезни — злым, глубоким огнём, словно всю ночь дитя моё лежало не под одеялом, а в самой печи.

— Дара, — позвала я тихо. — Доченька, вставай.

Она не ответила и даже не шевельнулась.

Я позвала громче, тряхнула её за плечо, но тело оставалось горячим и неподвижным, а лицо — странно спокойным, слишком далёким от меня. В тот миг мне почудилось, что душа её ушла куда-то глубоко, в тёмную сторону сна, откуда не всякого можно дозваться.

Ярина стояла в дверях. Лицо её было спокойно. Слишком спокойно для сестры, что видит умирающее дитя.

— Ты знала, — выдохнула я. — Ты знала, что это случится. Потому и пришла.

Она не ответила. Только подошла ближе и положила руку мне на плечо.

Два дня мы сидели у постели Дары. Я молилась Сварогу, просила, умоляла, сулила всё, что могла отдать, лишь бы она открыла глаза. Пусть заберёт мой дар, мой голос, мою кровь, мои годы — только пусть дыхание вернётся в её грудь. Ярина вторила мне, но в голосе её не было отчаяния. Только ровное, глубокое спокойствие, от которого я страшилась ещё сильнее.

На вторую ночь Дара перестала дышать.

— Пора, — сказала Ярина.

— Нет, — закричала я и сама не узнала своего голоса. — Нет, она вернётся! Я не отпущу её, слышишь? Не отпущу!

— Анна. — Ярина взяла меня за руки и сжала так крепко, что кости хрустнули. — Боги лучше знают нашу участь. Если будешь держать её здесь силой, не ведаешь, чем