Две души - Лана Фурман

Девочка вдруг вытягивает руку, смотрит прямо на меня. Нет, не на меня. Рядом, чуть позади, стоит Дара — я чувствую её призрачное присутствие, она тоже здесь. Девочка показывает пальцем, что-то говорит, и я не слышу слов, но вижу, как вздрагивает он, как женщина прижимается к нему ближе, как лица людей у калиток становятся ещё напряжённее. Они смотрят туда, где, по их мнению, пустота. Но они чувствуют. Все чувствуют.

Я делаю шаг, второй. Не оглядываюсь. Иду до самого конца Кузнечной, до последнего дома, где дорога обрывается и начинается поле. Там опускаюсь на колени, кладу полено на снег и жду, пока огонь сам погаснет, впитается в землю, отдаст свою силу каждому камню, каждому корню, каждому, кто живёт на этой улице.

И тогда, вдалеке, у самого леса, я вижу Гриву, стоящую на пригорке, — её свет заливает поле, дорогу и одинокие берёзки. Она смотрит на меня, и я понимаю, что всё получилось: связь установлена, договор заключён.

Я открываю глаза. В комнате темно, только за окном едва брезжит рассвет. Тело неприятно покалывает, и я не сразу понимаю, где нахожусь. Мои руки — они мои? Я сжимаю пальцы, чувствую одеяло, подушку, холодный край стены, к которому придвинута кровать — всё на месте, но в груди ещё живёт тот огонь, тот костёр, та тяжесть полена в ладони.

— Дара? — шепчу в темноту.

Она рядом, я чувствую её раньше, чем вижу: сидит на краю кровати, не касаясь. Страх, наваливавшийся после сна, начинает отпускать, стекает куда-то вниз, тает — она забирает, молча, как всегда.

— Это хороший сон, — говорит она тихо. — Не бойся, я здесь. Как и обещала.

Я выравниваю дыхание, закрываю глаза и снова вижу огненную Гриву, уходящую в лес.

* * *

— Плохо спала, Шурочка? — бабушка выставляет на стол тарелку с пирогами. Румяные, с хрустящей корочкой, они явно не относятся к здоровому завтраку, но отказываться я не собираюсь.

— Снилось всякое, — отвечаю, поглядывая на подоконник. Дара в облике кошки сидит там, что-то разглядывает и делает вид, что нас не слушает.

По улице идут женщина с ребёнком. Маленькая девочка замечает кошку, тычет пальцем в окно, потом машет рукой. Женщина не обращает внимания, а я кожей чувствую, как Дара расправляется изнутри — ей приятно, её заметили, пусть и в таком облике.

— Вы сегодня снова к Нике играть пойдёте? — бабушка разливает чай и наконец садится за стол. Значит, хлопоты закончились, можно есть.

— Наверно, если больше нет никаких дел, — я скорее намекаю, чем утверждаю, отпивая горячий чабрец из кружки с надписью «Александра». — А что, ты куда-то собираешься? А то вдруг я могла бы помочь.

Бабушка на секунду задерживает на мне взгляд, потом кивает и принимается чистить варёное яйцо.

— Есть одно дело, — говорит она негромко. — Как поешь, причешись да умойся, Шурочка.

— У нас гости? — я удивлённо поднимаю бровь.

— Сначала сделай, что говорю, — бабушка машет рукой в сторону умывальника.

Я вздыхаю, молча съедаю пирог с капустой и яйцо, запиваю всё чаем, а в голове уже проносится сотня мыслей: кто придёт? Лариса? Что-то случилось? Может, тётя Лида? Наскоро умываюсь, расчёсываю непослушные кудри, переодеваюсь в любимый тёмно-красный свитер и свободные чёрные брюки. Возвращаюсь на кухню.

— Так кто придёт-то? — спрашиваю, садясь на табурет.

— Юля должна подойти.

Я не двигаюсь, руки прилипли к столу, внутри всё сжимается и затихает.

— Уже пришла, — Дара спокойно поворачивается к столу, снова принимая привычный облик. Наша гостья и так её увидит.

Выглядываю в окно: знакомая фигура в тёмной куртке и серой шапке идёт по дорожке к крыльцу, толкает калитку.

— Зачем? — голос звучит глухо.

— Поговорить нужно, — отвечает бабушка почти шёпотом. — Веди себя прилично, Шурочка.

Скрещиваю руки на груди, откидываюсь на спинку стула и смотрю в сторону. Дара беззаботно болтает ногами, но я чувствую её напряжённое внимание — она не пропустит ни слова.

Слышу, как открывается входная дверь, как Юля стряхивает снег с ботинок, вешает куртку. Пауза — она мнётся в прихожей, не решаясь заходить. Потом тихие шаги, и на пороге кухни появляется она. Светлые вьющиеся волосы распущены на плечах, чуть влажные от снега. Взгляд настороженный, цепкий — но она смотрит не на меня: в пол, на бабушку, прищуренно окидывает Дару. Избегает встречаться со мной глазами, и в этом молчаливом «я тебя не замечаю» столько напряжения, что в комнате будто заканчивается кислород.

— Садись, Юленька, — бабушка указывает на стул напротив меня, голос у неё ровный, но я чувствую: она видит. Всё понимает про этот невысказанный конфликт.

Юля молча садится. А мои руки так и остаются скрещенными на груди — не потому, что хочу показать враждебность, а просто не знаю, куда их деть. Внутри неожиданно поднимается вина за её дом, который я не хотела жечь, но он сгорел.

— Так, девочки, — начинает бабушка, оглядывая нас обеих. — Не знаю, какая кошка между вами пробежала, но это нужно исправлять.

Дара хмыкает — её забавляет, что бабушка так символично объяснила нашу вражду.

— Угощайся, Юленька. Пирожки бери, чай пей, — бабушка старается сгладить напряжение, но Юля лишь натянуто-вежливо улыбается ей. Руки держит на коленях, будто приклеила.

— У нас в деревне впервые за долгое время сразу четыре сильные ведьмы, что работают с разными стихиями, девочки. — Бабушка не упускает из виду Дару, словно это касается и её.

— И что, им нужно теперь помириться, чтобы работать вместе? — спрашивает Дара, попадая точно в цель.

Бабушка кивает, и её лицо становится куда серьёзнее, чем у Дары, которую вся ситуация, кажется, забавляет.

— Юленька, пей чай, — не унимается бабушка.

Юля берёт кружку, из которой идёт пар, но так и не прикасается к ней губами.

— Расскажи-ка первая, как на духу. Что тебя так беспокоит? Почему на Сашку злишься? — бабушка впервые не назвала меня «Шурочкой».

Юля наконец решается посмотреть на меня. В её взгляде — холодная злоба, и меня накрывает с головой: спокойствие, мысли, тревога — всё сметает её буря. Но я не отвожу глаз. Она первая переводит взгляд на Дару, с нескрываемым любопытством, и отвечает только через несколько секунд.

— Думаю, понятно, на что злиться. Вы мой дом сожгли, — произносит она спокойно, но в голосе — строгость и осуждение.

— Так, а ты что на это скажешь, Шурочка? — спрашивает бабушка.

Юля прячет насмешливую улыбку.

— Скажу, что так было нужно. Только я ничего не жгла, — повторяю Юлин тон, отпивая остатки остывшего чая.

Юля хмурится, но молчит.

— Хочешь злиться? Злись на меня, — вклинивается Дара, продолжая