Две души - Лана Фурман

— Какая теперь разница? — прошептала я, чувствуя, как слёзы жгут лицо.

— Такая, — Ярина заглянула мне прямо в глаза, и от её взгляда нельзя было спрятаться, — что если сейчас не отпустишь, можешь потерять её навсегда. Не тело, Анна. Душу.

Я замолчала. Сжала кулаки так, что ногти вошли в ладони, и кивнула, хотя всё внутри меня кричало против этого кивка.

К ночи мы разожгли костёр у речного камня, там, где ещё летом собирались с сёстрами. Снег лежал глубокий, нетронутый, но огонь быстро выплавил вокруг себя чёрную землю, и пар поднимался клубами, смешиваясь с дымом. Дару мы уложили на камень, подстелив её любимое одеяло.

Я смотрела на её лицо — спокойное, чуть тронутое румянцем, почти сонное, — и не могла поверить, что больше никогда не увижу её живой. Никогда не услышу, как она смеётся, не почувствую, как руки её обнимают меня за шею. Никогда не позову её с крыльца и не услышу в ответ: «Иду, мам».

— Возьми меня за руки, — велела Ярина.

Я протянула ладони. Она сжала их, и по пальцам моим разлилось тепло — не от костра, а откуда-то изнутри, из самой сердцевины боли. Пламя перед нами на миг притихло, словно прислушалось, а потом вытянулось вверх, тонкое и яркое, будто в него вдохнули жизнь.

— Повторяй за мной, — сказала Ярина.

И я повторяла.

Слова шли не из памяти и не из разума. Они поднимались из груди, из нутра, из того места, где жила моя любовь к Даре, и текли вместе с жаром, вместе с горем, которому уже не хватало тела.

Огонь-батюшка, Сварогов сын, услышь меня.

Не за злато прошу, не за славу, не за долгий век себе.

За дитя моё молю.

Души наши связаны, как два полена в одном костре: горят рядом, светят рядом, и пепел их смешается, когда придёт срок.

Коли суждено ей уйти, не дай уйти без следа.

Сохрани её в теле новом, что дано ей любовью.

Пусть будет рядом, покуда я живу.

Пусть и после, когда меня не станет, найдёт дорогу ко мне.

В каждом моём рождении.

В каждой жизни новой.

Через кровь, через память, через огонь.

Не разлучай нас, Свароже.

Костёр трещал, выбрасывая искры в чёрное небо, и каждая искра несла мою просьбу всё выше. Пламя то вздымалось почти до ветвей, то оседало к земле, точно невидимая рука мерила нашу судьбу. Я смотрела, не отрываясь, пока вдруг не поняла: огонь больше не жжёт. Он гладит, обволакивает, принимает.

И тогда дыхание оборвалось.

Сердце замерло, ожидая ответа, и в наступившем безмолвии я услышала не ушами — душой:

Быть по сему.

Я упала на колени, хватая ртом морозный воздух, и сперва не поняла, жива ли ещё. Костёр догорал. Угли тлели красно и глухо, а над камнем поднимался белый пар.

На краю камня лежала кукла.

Дарина кукла. Та самая, в белом платьице. Только она изменилась. Глаза её больше не были нарисованными: они смотрели — живые, голубые, в точности как у моей дочери. Я протянула руку и взяла её. Дерево под пальцами было тёплым.

— Что теперь будет, Ярина? — спросила я, и голос мой прозвучал чужим, глухим, словно пришёл из-под земли.

— Дара останется с тобой, — ответила Ярина. — Свободным духом.

Она указала на куклу, и я поняла. Душа моей дочери была здесь. В этой маленькой деревянной фигурке, что лежала на моей ладони. Не живая и не мёртвая. Не возвращённая в тело, но и не отнятая у меня до конца. Рядом.

Всегда рядом.

Как я и просила.

Тело Дары предала огню Ярина. Я не смогла смотреть. Отошла от камня подальше, прижала куклу к груди, и слёзы текли по лицу, замерзая на ветру. Я слышала треск поленьев, шипение снега, Яринин шёпот, но слов не разбирала. Слышала только, как внутри меня что-то обрывается, падает в бездну, и я падаю следом, всё глубже, пока не остаётся ни мыслей, ни молитв.

Не знаю, сколько времени прошло. Может, час. Может, вся ночь. Костёр давно погас, и над камнем клубился пепел, подхваченный ветром. Я всё стояла и смотрела в небо, где не было звёзд.

И вдруг услышала голос.

— Мам?

Тихий, робкий, над самым ухом.

Я обернулась. Никого. Только Ярина у камня, только снег, да ветер, что пепел разносит.

— Мам, не плачь. Я здесь.

Я опустила глаза.

У моих ног, опустившись на колени, сидела Дара. Босая, с чёрными волосами, распущенными по плечам. Такая же, как всегда. Только в белом сарафане — точь-в-точь как у её куклы.

— Дара, — прошептала я, и сердце моё забилось так сильно, что стало больно.

Я протянула руку, чтобы коснуться её лица, убедиться, что она вернулась, что это правда она, моё дитя, моя живая девочка. Но пальцы прошли насквозь — сквозь плечо, сквозь белую ткань, сквозь воздух, держащий её очертания. Она была здесь — и всё же уже не принадлежала миру, где мать может обнять своё дитя.

— Не плачь, мам, — сказала она. Голос её был ровным, спокойным, совсем не похожим на голос умирающей. — Я с тобой. Всегда.

Я опустилась на колени перед ней и смотрела в эти глаза — живые, настоящие, любимые. Не могла вымолвить ни слова. Хотела засмеяться или закричать, схватить её, прижать к себе, даже если руки снова пройдут насквозь, но только сидела в снегу и чувствовала, как огромная, неподъёмная тяжесть отступает из груди, оставляя после себя место для чего-то нового.

Я ещё не знала, как назвать это чувство. Не радость. Не горе. Не облегчение.

Что-то между милостью и проклятием.

— А кукла? — спросила я наконец.

— Она будет меня держать, — ответила Дара. — И потом тоже. Когда тебя не станет. Как обещано. Сварогу мы ещё нужны, мам.

Она улыбнулась, и в этой улыбке было столько света, что я почти поверила: всё будет хорошо. Поднялась на ноги. Дара встала рядом. Я чувствовала её присутствие, её тепло, хотя не могла коснуться. В руке у меня всё ещё была кукла, и она больше не казалась мёртвой деревяшкой. Она ждала. Дышала тихим теплом в моей ладони.

Я посмотрела на Ярину.

Сестра стояла у камня. Лицо её оставалось спокойным, только глаза блестели в темноте.

— Ты знала, — сказала я.

— Знала, — ответила она. — И пришла, чтобы ты не осталась одна.

— Что же теперь?

Ярина долго смотрела на меня, потом на Дару, да на куклу в моих руках.