Храмовница - Елена Александровна Тимофеева

— Чё делал? — спросил.

— Омыл водичкой да свиным салом помазал, — ответил Ливий.

— Ну и добренько, — отозвался лекарь, — заживёт, как на собаке, — и шагнул к дверям, с досадой прибавив: — Стоило ради такой чепухи меня из постели вытаскивать?

— Э, стой, куда? — Настырный вор подскочил, преградил дорогу. — Не видишь, беспамятная она! Жар у ней!

— Это с потрясения, — пояснил невозмутимо Барсук, — нежная барышня, а тут оголили перед всеми да плетьми выпороли! Свари ей сушёной малины и пущай пьёт! Вот, на! — Открыл свой сундучок и достал полотняный мешочек. — Оклемается твоя девка! — сказал уверенно.

— Да не поэтому жар-то у неё! — Ливий схватил мешочек, бросил на скамью подле кровати. — Во, гляди! — Завёл ладонь под живот болезной, осторожно приподнял её и вытащил в несколько слоёв свёрнутую, насквозь пропитанную кровью тряпку. — Точно хлющ! — сказал, бросая в таз, стоявший под кроватью. — Четыре за день сменил, а всё не унимается! Эдак она кровью изойдёт и помрёт насовсем к завтрему утру!

— Так-то да, запросто может! — нахмурил брови Барсук. — Ну-ка, переверни её!

— Да подстели ты под неё! — заполошилась хозяйка. — Ровно весь тюфяк ведь обгадит кровищей и кровать самоё!

— Не зуди, обгадит, заплачу, — обнадёжил Ливий, однако взял с сундука старую, рваную, но чистую рубаху, сложил вчетверо и ловко подсунул под бёдра девушки.

— На спину переверни её, — потребовал лекарь, — погляжу нутро у ей. Хивря, полей, — велел хозяйке, — руки помыть надобно.

— Чё, в поле работал, что тебе их мыть-то? — хихикнул вор. — Белоручка!

— Помалкивай! — отрезал Барсук.

Засучил рукава, достал из сундучка кусок мыльного корня, растрепал его, потёр пальцы и склонился над тазом, подставляя ладони под струю воды.

Ливий снова захихикал. Забавляло его глядеть на руки лекаря — чистые, белые, точно у девицы, с ровно подстриженными розовыми ногтями.

— Ноги ей согни в коленках, — велел Барсук, — и к животу подтяни, будто еть собираешься! А ты, Хивря, встань здесь, — приказал хозяйке, — и свети фонарём вот сюда!

Ливий посерьёзнел, осторожно согнул в коленях ноги девушки, стараясь не глядеть на залитый кровью низ её живота.

— Да крепче держи, чтоб пяткой в харю тебе не заехала! — добавил Барсук.

— Да она ж без памяти! — пробормотал вор.

— Она всё чувствует, — возразил лекарь, — она сейчас в купели ослепительной, совершенной боли, которая хорошо прочищает сознание. И, если я смогу вернуть к жизни эту девку, ей всё будет нипочём! Никаких краёв и границ впредь не убоится. Она сможет всё. Если, конечно, выживет.

Он наклонился, осторожно раскрыл её лоно, оглядел и медленно ввёл в неё свои длинные, старательно намытые пальцы. Другую руку положил болезной на живот, нажал сильно и с мокрым чвяком выплеснул из её чрева лужицу светлой, жидкой крови.

Ливий почувствовал острый железный запах и уткнул нос в рукав рубахи, гася поднявшуюся в груди тошноту. Меж ног страдалицы он и так старался не глядеть, а теперь и вовсе глаза закрыл. Девушка лежала неподвижно, не стонала, не открывала глаз.

Лекарь ещё пошарил в нутре бедняжки, похмыкал, покивал головой и изрёк непонятное:

— Цела матка-то, тока стенка колидора порвана, зашью, и будет жить твоя девка.

— Чё-о? — протянул Ливий и переглянулся с хозяйкой.

— Зашью, сказал, — пояснила она, — твоей девке дырку. Чтоб, значится, больше никто с ней такого худа не сотворил никогда.

— Дурила, — снисходительно фыркнул дохтур, — открой сундучок мой, а то у меня руки чистые.

— Ополоумел совсем Барсук, ага, — согласно кивнула хозяйка, глядя на измазанные кровью руки лекаря.

— Чистые! — зашёлся смехом Ливий. — Ажно сияют!

— Я долго ждать буду? — рявкнул Барсук. — Сундук открой!

Хозяйка вздрогнула, ойкнула напуганно, открыла крышечку сундука, выложенного внутри плотной выбеленной тканью.

— Он ту тряпицу подай мне! — указал лекарь.

Она молча протянула ему маленький полотняный свёрток. Барсук ловко развернул его кончиками пальцев, умудрившись ткани не замарать, достал длинную иглу с тонкой воловьей жилой вместо нити.

— Ой, погоди, изувер! — не выдержал Ливий. — Дай винишка глотну, а то пол под ногами плывёт!

— Держи её крепче, неженка! — усмехнулся лекарь. — Кровь остановить дай боги, и жить твоя девка будет, сам потом не нарадуешься!

— Да меня на верёвке на неё не затащишь! — горячо уверил его вор.

— Говори-говори! Как оклемается, так сам не слезешь!

— Да она ж страшна как война! — хмыкнул Ливий, старательно глядя в стену.

— Нос сломанный срастётся, синяки с лица уйдут, и такая красота получится, глаз не оторвать! — посулил лекарь. — Неспроста ж её всю цветами-то расписали!

— Я шибко-то не разглядывал рисунки на ей, не до того было, — ответил Ливий.

У него уж шея затекла, но повернуть голову не решался. Не дай боги углядеть, куда там ей тыкал этой длинной иглою Барсук! Раз такое увидишь, ни на какую бабу ни в жисть больше не встанет. Да кошмары замучают так, что забудешь, как и спать-то ночами.

А вот Хивря сопела сосредоточенно, наблюдая, чего охальник-дохтур вытворяет. И вдруг всхлипнула, затряслась в тихом плаче, закачался фонарь в её руке.

— Эдак и донечку мою единственную, старшенькую, спасти можно было, кабы знавала я тогда тебя, Барсучок! — запричитала Хивря. — Померла моя Жданечка опосля родов, кровью изошла, сердешная, а так зашил бы ты ей порватую жилочку, жила бы моя девочка! Внучика оставила мне, солнышко, отрадушку...

— Фонарь держи! — прикрикнул на неё лекарь. — Теперь-то чего рыдать?! Всё! — сказал, распрямил спину, потянулся. — Айда, полей мне!

— Так у тебя ж руки чистые! — поддел его Ливий.

— Что, суслик рыжий, не мутит тебя боле? — осклабился Барсук. — Тебе ещё ходить и ходить за ней, покуда встанет! Оставлю тебе порошки, будешь разводить в молоке и поить её! Харю станет воротить — горькие оне, — лей насильно! Шибко девку-то не ворочай, ребро у ей сломано, пусть лежит, само срастётся. Спину мажь, покуда не заживёт. Хивря, да полей ты мне, корова неповоротливая!