Храмовница - Елена Александровна Тимофеева

Родильница лежала на кровати, укрытая овчиной, улыбалась белыми обескровленными губами, смотрела на Далера. Он сидел в изголовье на лавке, держал в руках крошечное спелёнатое дитя.

— Девочка, — голос его дрогнул, — моя дочь.

Форелька выпростала из-под овчины руку, показала на Демиру. Далер понял и осторожно подал ей новорожденную. Она приняла махонькое невесомое тельце, всмотрелась в красное личико с белым пухом на щёчках, белыми прозрачными бровками и ресничками, белыми, как первый снег, тонкими длинными волосиками.

— Как назовёшь? — спросила отца.

— Света, — ответил он.

— Света, — повторила Демира и легонько качнула кроху, — сияй, Света! — благословила дитя. — Далеко-далеко сияй!

Новорожденная сморщила бусину носишки, распахнула беззубый ротик и заревела жалобно, тоненько. Форелька завозилась на постели, сложила брови испуганным домиком, достала из выреза рубахи налитую острую грудь, протянула руки. Демира бережно передала ей малютку и кивнула Далеру:

— Мне пора.

— Куда же ты? — встрепенулся он. — Уже близится вечер! Останься, поспи, утром уйдёшь!

— Нет-нет, — с усилием улыбаясь, ответила она, — сейчас. Ещё так долго идти.

— Но куда? Куда ты пойдёшь, Демира? — с болью воскликнул он. — Где завершится твой путь?

— Там, где я найду своё королевство, — ответила она. — Я верю, что где-то оно есть — моё королевство. Но сначала я убью Аль Магруфа.

— Ты приговорила, но не твоя рука приговор исполнит, — проскрипела за спиной Кабарга, войдя в избушку и услышав её последние слова.

— Кто же? — Демира обернулась и смерила старуху холодным, презрительным взглядом. — Уж не волк ли, что ты тогда мне напророчила?

— Истина — волк! — Старуха подняла руку и сотворила знамение.

— Из ума ты выжила, — твёрдо сказала воительница, — бредишь как дышишь.

Кабарга коротко расхохоталась, будто ворона прокаркала.

— Дай хлеба кусок да пойду я, — попросила Демира.

Бабка подошла к печи, отыскала котомку, отрезала половину вчерашней, чуть подсохшей краюхи, бросила пласт вяленой зайчатины, шарик сухого солёного сыра, затянула верёвку, подала ей.

— Око Сварога да осветит тебе путь! — напутствовала странницу. — Морана да остудит изжигающую тебя ненависть! Паллада да утвердит твою руку в каждом бою! Ступай! Долгим будет твой путь, но ты дойдёшь! Так угодно богам!

— Так угодно мне! — дерзко усмехнулась Демира. — Прощайте! Оставайтесь с миром! Дитя пусть на радость растёт! Храните свет, и да осияет он вас до конца дней ваших!

Она кивнула и вышла из хатки. Не успела и до ручья дойти, Далер догнал её.

— Постой! — воскликнул. Подбежал, схватил её в объятия. — Ведь не так всё должно закончиться! — вскричал с мольбой. — Не так!

— Так, Далер, — с тихой светлой печалью проговорила Демира. — Тот свет, что отдала я тебе, навсегда с тобой будет. Ты много добра принесёшь людям. Я не знаю, станешь ли ты редким целителем или другое подвижничество примешь. С бабкой, Форелькой и своей дочерью жить будешь или нечастым гостем в их дом являться. Но ты пройдёшь длинный путь и обретёшь душевный покой. Ты поймёшь то, что было прежде недоступно разуму. Наши дороги расходятся здесь и никогда не пересекутся более. Но я буду знать, что ты жив, что у тебя всё хорошо. И ты будешь знать обо мне то же.

— Нет, Демира, нет! — вскричал он. — Я же люблю тебя!

— И я тебя, — спокойно и просто призналась она. — И всегда любила. Ты же знаешь. Но тебе нельзя со мной, Далер, — повторила с горечью в голосе. — Никому нельзя. Все, кто сближались со мной, сгинули в бездну Тартара. Удел мой одиночество. И корона. Прощай.

Она потянулась к нему, коснулась губами его губ, раскрыла их в последнем поцелуе, застонала, не в силах справиться с накатом леденящей боли, прижалась к нему так крепко, будто хотела соединиться с ним, перелиться в него. И Далер поцеловал её так же, задыхаясь в муке, разрываясь сердцем, сознанием между явью и неверием в эту явь.

Демира отстранилась, ещё раз окинула его взглядом, повернулась и зашагала вдоль ручья. Она отыщет пристанище, будет зимовать, копить силы и ждать, чтобы довершить свою месть, сразить главного врага. Ничья жена, ничья мать, она верила в справедливость, она уносила в израненной, но несломленной душе искру вечного света. Последняя солнцепоклонница, она уходила туда, где отстроит свой храм и найдёт своё королевство.

КОНЕЦ