Храмовница - Елена Александровна Тимофеева

ели медленно, еда казалась безвкусной, как сено. После легли на пол вповалку и остаток ночи провели, вздрагивая в некрепком тревожном сне. До рассвета Белкин отец вывел их из деревни, показал тайные тропы, и они простились друг с другом навсегда, чтобы развеяться по миру частичками серого пепла, разлететься неприметными птицами с опалёнными крыльями.

Никто не хотел уходить, но Демира больше не могла видеть ничьих смертей, рисковать ничьими жизнями.

Она подходила к каждому, подолгу смотрела, обнимала, гладила по волосам, по лицу, осушала поцелуями слёзы, и они тоже, волки её, верные её воины, смотрели на неё в последний раз, принимали её благословение и расходились в разные стороны, в новую эру своей жизни.

Она долго стояла на перепутье, глядя им вслед. Потом повернулась к тому, кто остался с нею. Им оставалось пройти последний короткий путь вместе.

Глава 39

Свет не померкнет

Они шли к домику Кабарги. Ему некуда было больше идти, ей было всё равно, куда идти, а ещё ей было важно, чтобы он дошёл и остался там в уплату отцовского и простого человеческого долга.

Они молчали. Понимали, что нужно говорить, ведь скоро расстанутся, но не могли разомкнуть уста. Изредка брали друг друга за руку и какое-то время шли так. Ни разу не остановились, их несло, будто ветром подхваченные облетевшие листья.

Под утро выпал первый снег, покрыл саваном сожжённую крепость и прах дозорного отряда. Силан вернулся в тот день на дорогу, снёс подальше тела товарищей, уложил, укрыл ветками, сотворил знамение, отслужил прощальную тризну и поджёг гигантский костёр. Он не думал о том, что огонь с дороги заметен, что может привлечь солдат, если новый отряд пойдёт по ней. Единственный выживший, он был обязан вознести последние почести погибшим и похоронить их по-человечески.

Уцелевшие мятежники помнили о павших дозорных и тяготило их, что тела лежат неубранными. Поутру, прежде чем разойтись, хотели похоронить, но Силан всё сделал раньше.

Далер думал о том, о чём спрашивает себя всякий человек. На каких звёздах, какими богами и по каким меркам раздаются людские судьбы? Почему из всех так щедро Фортуна одарила Силана? Почему спаслись из пылающей крепости только десять отрядников? Потому что остальные заплатили за их жизни своими? Почему цена столь высока? Почему он должен принять чуждый жребий, а не тот, что жаждала душа? Почему ему нельзя идти с Демирой? Что есть судьба — дар богов или божий суд? Он не находил ответов, как и все живущие до него не находили, и не найдут те, кто придёт в этот мир после него.

Солнце взошло и растопило лёгкий снежный покров, скрыло следы. К полудню дошли до избушки старой знахарки. Дымилась печная труба, подле дома на верёвке болталась нижняя юбка, утирки сохли, чуть покачиваясь под слабым ветром.

Вышла из хаты Кабарга с ведром в руке, в подоткнутой за пояс с двух сторон юбке, раскосмаченная, сбился на спину старый, выцветший, красный когда-то платок. Она не увидела нежданных гостей, не смотрела в их сторону. Прошла за угол, выплеснула из ведра и поспешила обратно. Демира и Далер переглянулись. Оба увидели, что вылила в сухие листья бабка. Вода была красна от крови.

Они бросились к избушке, Далер первым вломился, за ним Демира. В полумраке они увидели Форельку, стоявшую на коленях, приникшую лбом к печи, с рассыпанными в беспорядке мокрыми белыми волосами. По подолу её нижней рубашки расплылось алое пятно, она держалась дрожащими руками за круглый свой живот и сдавленно мычала, потом упёрлась головой в печную стену и зарычала, сгибаясь в новой схватке, сорвалась на болезненный крик.

Бабка стояла рядом, придерживала её плечи, выжидала.

— Рано же! — ахнула Демира. — Месяц ещё!

Кабарга обернулась, признала их, кивнула сердито.

— Боги не спросили! Значит, пришёл час! Коль их воле угодно будет, выживет!

Про кого она сказала, они не поняли, про дитё или про мать, но переспрашивать не стали.

Далер бросился к роженице, отодвинул бабку, обхватил узенькие плечики Форельки, прижал к своим коленям, давая опору. Она длинно, протяжно выдохнула, когда отпустила боль, повернулась, откинула волосы с белого лба, смахнула капли пота. Глаза её казались тёмными, как вишни, она посмотрела будто сквозь Далера, а потом улыбнулась искусанными распухшими губами и обвисла в его руках.

— Поднимай её тихонько! — велела Кабарга. — До кровати веди. Родит сейчас. А ты воды ещё принеси! — приказала атаманше.

Демира подхватила пустое ведро и выбежала из хатки. Бабка ничего умнее, чтобы спровадить её, не придумала, воды в избе полная кадка стояла. Или не хотела добивать её новой смертью, если дитё неживым родится или Форелька, не дай боги, преставится. Или напротив, не хотела, чтобы в миг прихода новой жизни рядом была она, несущая смерть.

Демире всё равно было. В ней замолчало всё, откричало и оглохло. Когда перестаёшь чувствовать боль, значит, познал её наивысшую, все её острые грани. Она поставила ведро на приступку у домика и пошла к ручью.

Встала на берегу и смотрела, как бежит по камням серая вода, как треплет жухлые бурые водоросли у берега. Громко, мучительно вскрикнула в избушке Форелька, потом на короткий миг наступила тишина, такая, что, казалось, все звуки в мире замерли, замолчали птицы, стих ветер, и даже вода умерила свой бег. А потом роженица испустила истошный крик, и почти сразу же завопил писклявый, керхающий голосишко пришедшего в мир нового человека.

Из глаз Демиры потоком хлынули слёзы.

— Спасибо! — прошептала она. — Спасибо!

Кого благодарила? Беспощадных богов, забравших столько жизней и бросивших вместо них одну, вот эту, недоношенную, слабенькую, жалкой подачкой, малой крохой? Но если жизнь рождается, значит, продолжается жизнь! Ей, обречённой выжить, это было понятно, как никому другому.

Она склонилась к воде, умылась чисто, утёрлась подолом рубахи, постояла ещё сколько-то у ручья и вернулась в дом. На пороге столкнулась с бабкой, несущей узелок из кровавого тряпья. Понесла закопать, догадалась Демира, место всегда земле отдавали, ибо из земли и начиналось бытие. Глубокие морщины на старухином лице будто разгладились, уменьшились, стали похожими на сетку трещин на доньях старых глиняных горшков. А глаза из запавших глазниц смотрели молодо, весело.

— Хвала богам, благополучно! — доложила Кабарга. — Ступай, теперь можно!

Демира приникла лбом к плечу старой знахарки, неловко, будто чего-то