Храмовница - Елена Александровна Тимофеева

равен, чем брат? — спросила она, отстранила руки Далера, сделала несколько шагов вперёд и рухнула, как подрубленная, на колени. Глядя на пламя пожара, подняла руки и завыла страшно, истошно, как воет волчица, чьё логово разорили, чьих детёнышей поклали в мешок и унесли, а её охранителей-волков перебили.

Один за другим, охваченные болью, отчаянием и суеверным страхом, последние оставшиеся в живых опускались на колени, склоняли головы, безмолвно служа вместе с ней эту жуткую тризну. Лишь Далер стоял прямо, не опуская головы, смотрел на огонь, мечущийся за вершинами деревьев, и держал ладонь у сердца, молча вознося благодарность тем, чьими жизнями была оплачена та жизнь, что была для него дороже собственной.

Потом Демира поднялась и молча показала направление. Она больше не произнесла ни слова, она утратила способность говорить. Она молчала весь день, когда они переходили по броду ручей, когда шагали по журчавшей по камням воде, когда измотанные, опустошённые, шли в никуда и к вечеру отыскали укрытую кустарником сухую пещеру на склоне горы, вошли в неё и упали на песчаный пол, прижались к нему, как приникают к груди старой матери долго странствующие обездоленные дети. Разбойники рыдали, громко, безнадежно, проклинали правителя и его солдат, проклинали богов, проклинали себя за то, что остались в живых, а товарищи их пали.

Атаманша молчала. Лежала, разбросав руки, смотрела в каменный потолок. И тогда они поползли к ней, коснулись, прижались. Каждому нужно было ощутить её тепло, каждый хватался за неё, они оплели её своими телами, с боков, с головы, с ног. Она лежала неподвижно, не отвечая на их вопросы, на их мольбы. Потом закрыла глаза. Тогда Далер подошёл к сплетению грязных, измученных тел и простёр над ними руки. Тихий тёплый свет полился из его ладоней, окутывая изломы рук, ног, искажённые болью лица, истерзанные души. Белая, почти прозрачная во мраке рука Демиры поднялась, потянулась навстречу. Разбойники расступились, давая ему место. Он лёг головой ей на грудь, и она опустила ладонь ему на лоб. Так провели они ночь.

Весь следующий день шли, не чувствуя голода и жажды. Один раз им попался на пути родник, они напились, наполнили фляги. Обрывали на ходу терпкие дикие яблоки, кислый барбарис и горькую калину, жевали и не чувствовали вкуса, одинаково пресными казались плоды. Демира вела отряд к деревне, где можно было найти тёплый ночлег и еду, если только государево войско не выплеснуло на селян всепожирающий огонь бессильной ярости.

Десять мятежников, чудом уйдя от смерти, не знали, как вернуться к жизни, куда идти, что делать. Их души были подобны выжженным полям, и чья рука ниспошлёт благодатный дождь, что смоет с них пепел?

Их предводительница продолжала хранить скорбное молчание. Никто ни о чём её не спрашивал, не заговаривал с ней. К ночи добрели до крайнего домика на отшибе деревни, где жили смешливая Белка и её отец, всегда сердитый, ворчливый плотник. Он вечно пропадал в сарае, занятый своим ремеслом, мастерил для селян столы и лавки, колыбели для младенцев, лари для зерна, оконные рамы и ставни.

У калитки остановились разбитые мятежники, и все посмотрели на Демиру.

— Как ей сказать? — спросил хмуро Раскол то, о чём все думали, да спросить не решались.

— Я скажу, — прозвучал в ответ тусклый, безжизненный голос атаманши, впервые за два дня горького пути.

Она первая вошла во двор, постучала в окно. В доме не спали, в глубине виднелся тусклый свет лучины. Почти сразу отозвались на стук, тонкая рука отдёрнула занавеску, показалось востроносенькое личико Белки, она всмотрелась в темноту, беззвучно охнула и показала знаком, чтобы заходили.

Демира первая переступила порог низенькой хаты и глазам своим не поверила, увидев бросившегося навстречу мужика, бледного, растерянного, придавленного горем.

— Силан! — прошептала она.

Он пал ей в ноги, обхватил колени, рыдал в покаянии. Он с дозора утёк к Белке, товарищи отпустили, разве могли они знать об облаве? А знали бы, разве сумели бы удержать лавину конников, остановить, стой в дозоре ещё один воин? Один из лучших воинов Демиры, дерзкий, бесстрашный, смеющийся в лицо богам, сейчас будто сломался Силан, как дерево от удара молнии, и даже голос его звучал надломлено. Он говорил, как на рассвете вернулся и увидел изрубленные тела товарищей. Как помчался к форту и не сразу понял, что дорога истоптана сотнями копыт. А когда понял, отпустил коня и пошёл осторожно, хоронясь за деревьями и кустами.

Ещё не скрылась с небосклона жёлтая чахоточная луна, скучающе поглядывала, что там творится внизу, когда задрожала земля от конского топота, и государево войско промчалось мимо залегшего в волчеягоднике Силана. Он смотрел, как скачут солдаты в железных доспехах, как упряжи тяжеловозов волокут телеги с баллистами, и вцеплялся в ветви кустов, корчась в немом крике, понимая, что против такого натиска не выстоял никто.

Страшное пожарище он увидел издалека и подошёл так близко, как позволил жар, стоял, смотрел. Потом будто невидимый меч подсёк его, ноги подломились, он упал на колени и кричал проклятья равнодушным небесам, а после молился. Жалким утешением осталась слепая надежда на то, что земная жизнь — другой жизни преддверие, и его товарищи обретут в ней покой.

Разбойники молча слушали его, вновь проживая то страшное утро, а их атаманша ещё и утро казни солнцепоклонников, навсегда отсекшее от неё мирную жизнь и чистый свет. Никому не пришло в голову упрекнуть Силана за то, что посчастливилось остаться в живых, потому что побежал к девчонке. Она беззвучно плакала, тянулась к нему, в бессознательном порыве закрывая, заслоняя возлюбленного худеньким своим телом. Ведь уже получилось один раз отвести его от смерти, он с ней был в ту чёрную ночь!

— С тобой и останется, — с усилием выговорила Демира. — Великий дар, когда можешь обнять того, кого любишь.

«Я здесь! — чуть не закричал Далер. — Позволь мне обнять тебя!»

Она будто услышала крик его души, повернулась, взглянула на него, протянула руки, и он подхватил её в объятия. Разбойники видели, как смешались их волосы — её черные, его белые, как переплелись руки. Они стояли, смотрели, стиснув зубы, удерживая в груди вопль невыносимой боли. Утрата её невосполнима, Ведьмак не заменит ей братьев, но поможет устоять на кромке, не слететь в бездну отчаяния. Она дойдёт, добредёт, доползёт, ударит мечом, кинжалом, камнем, голыми руками, зубами вцепится и отправит в ад правителя Киммерии.

Потом в тусклом свете лучины они вечеряли хлебом и сыром,