Храмовница - Елена Александровна Тимофеева

Далер очнулся у колодца, мокрый с головы до ног, с пустым ведром в руке и долго сидел там, оглушённый ледяной водой, остудившей тело, но не пылающее сознание.

Там его нашёл вездесущий хозяйственник Мирон, всучил железный суповый котёл и велел почистить от нагара.

— Уселся в теньке, ведьмак ленивый, думаешь, всех провёл, гультаюга? Не зазря сиди, а в пользу! Наяривай! — И сунул в руку Далеру обломок кирпича и кусок войлока. — Чтоб сиял, как у кота яйцы!

— А ты, я погляжу, всё надрываешься, как не в себя? — Далер поднялся с колодезной приступки и шагнул к Мирону. — Упахался до прострела, старый пердак?

— Но-но! — Отрядный конюх и ключник выставил перед собой ладони и отступил назад. — Ты не каркай мне тут, не каркай! Я свои дела в срок справляю и лодырей в отряде не терплю! А не то кидай котёл, айда конюшню чистить! — предложил замену. — Там работы завсегда хватает! Сходи, погляди, не веришь если!

— Так ступай и роби, коль делов хватает! — благословил его Далер сквозь зубы. — Дал работу и проваливай с глаз!

Прогнав Мирона, он взялся отмывать котёл, остервенело соскребал окаменевшую сажу, вымещая на ней бессильную свою досаду, и в скрипе камня по железу чудился ему смех Демиры, звонкий, пронзительный, рвущий струны натянутых нервов.

Окончив работу, унёс котёл в кут и пошёл к сенному сараю. Тянуло его туда, как вора на большую дорогу тянет, где щедро поживиться удалось. Так и Далер, будто тать, обратно возвернулся туда, где невольно покрал чужое счастье.

В сарай уже доверху наметали сена, хлопцы тащили из подклета пересыпанные, заново набитые лёгкие облака подушек в разномастных наперниках: в луком крашеных, в белых, расшитых цветными нитями, в стареньких вылинявших, но ещё крепких.

Далер шагнул к лестнице, поставил ногу на нижнюю ступеньку, подняться хотел, да из люка подушка вылетела, прямо в голову ему угодила. Едва устоял бывший оброчник, чуток не свалился. Только выпрямился, как спрыгнула в сено Демира, оступилась, налетела на него, едва не сшибла. Ухватилась за плечи его, чтобы не упасть, рассмеялась так же точно, как недавно хохотала в объятиях любимых своих дружков. Близко перед собой увидал Далер бездонные омуты её черных глаз, жаркие огни в их глубине, сердечко распухших от поцелуев алых губ, ягодным соком вымазанных, и снежинку белого пуха, приставшую к виску. От Демиры пахло крепко и жарко мужским потом, бабьей покорностью и ненасытностью, сладким грехом, не имеющим меры.

Далер невольно обнял её и опомнился тут же, руки опустил, наклонился, поднял подушку.

— Это последняя! — Демира оборвала смех, вгляделась в Далера, будто в самую глубь его души хотела проникнуть. — Сама отнесу! — добавила решительно, подушку ухватила и, увязая в сене босыми ногами, поспешила прочь, оставив его одного.

Баню не топили, мылись тёплой, нагретой солнцем водой из бочек. Едва отвечеряли, как поднялся ветер, согнал над крепостью плотные сизые тучи, уронил, разбил о коньки крыш и прорвал ливневым дождём.

Выскочил на крыльцо заполошный Мирон, ухватил с перилец свою старую, молью побитую доху, потащил в дом. Хлопцы у дверей сгрудились, смотрели, как хлещут тугие потоки пересохшую шкуру земли, как пузырит, натекая лужами во дворе, вода, гомонили радостно. Далер сидел за столом, раздавленный мучительным беспросветным одиночеством, смотрел в окно сквозь мутное, залитое стекло и хотел исчезнуть, раствориться в дождевых потоках, растаять, как тают в ней кристаллики соли.

Дождь остудил раскалённую землю, выгнал духоту со двора. Тяжко вздыхая, она вползла в дом, нашла надёжное прибежище в нагретых брёвнах стен, спряталась в тюфяки и подушки. Далер было уснул, но, едва поймал первое сновидение, как пробудился и лежал сколько-то, глядя в серый сумрак короткой июньской ночи, слушая тихое похрапывание Милана на соседней лежанке да одинокий тонкий комариный писк. Потом поднялся, вышел из горницы в трапезную, зачерпнул ковшом воды из кадки, испил, плеснул на затылок, на грудь, освежился. Дверь на заднее крыльцо была отворена, завешена от мух реденькой мешковиной. Далер отодвинул завеску, прошагал на крыльцо, спустился на полпролёта и сел на ступеньку.

Приятной прохладцей тянуло, комары попрятались, не докучали, только где-то под завалинкой упрямо терзал свою расстроенную скрипку сверчок. Далер думал о Демире, думал отчаянно и неустанно, как о неизбывном проклятье, о горько-сладком пьяном зелье, от которого туманило голову и сжимало сердце, но отказаться от него было выше его сил.

Лёгкий скрип ступеней под чьими-то осторожными шагами отвлёк его от печальных дум. Далер обернулся, посмотрел. Демира, босая, в исподней рубашке и суконном плате на плечах, подошла и села рядом.

Как тогда, не то два года, а не то два столетия назад, она сидела так же, близко к нему, но бесконечно далеко, недосягаемая жрица Солнца. Он не спрашивал ни о чём, она ничего не говорила. Он слышал её дыхание, чувствовал запах её тела и волос — текучий, волнующий. Так пахнет, высыхая, влажная скошенная трава, пряно, тепло, неотвязно. От Демиры пахло точно так же — летом, сеновалом и грехом жадной плоти, тем, что он видел в сарае минувшим днём.

Запах этот кружил ему голову, дорывал последние нити самообладания и, только хотел сказать он, что угодно сказать, спросить хоть, духота ли из дома прогнала её, бессонница ли, только не молчать, не тонуть в её мареве, как Демира придвинулась ближе и положила ему голову на плечо. И очнулся Далер, мгновенно прояснилось в голове, и боль острым ножом пронзила душу. Он отстранился, встал и посмотрел в её глаза, сияющие чёрными звёздами, и захлестнуло новым накатом, так, что будто сердце остановилось на мгновение. Далер отступил на шаг, на ступеньку ниже встал. Демира поднялась тоже.

— Не смущает тебя, что братья увидят? — спросил он глухо.

— Нет, — безучастно отозвалась Демира, — они в дозоре оба. — И так же, голосом, лишённым всяческих чувств, добавила: — Поцелуй меня, Далер.

— Что? — Беззвучно шевельнулись его губы. Кровь прилила к вискам, и окончательно отступил морок, сознание стало чётким, а боль ширилась, рвала грудь, давила рёбра железными пальцами.

— Поцелуй меня, — повторила Демира беспощадно и требовательно.

— Зачем? — Он смотрел на неё и не видел в купели собственной муки её чувств, не осознавал, как красив он сейчас, ледяной твердью разума отсекающий мечту, устоявший пред искушением. А она