Храмовница - Елена Александровна Тимофеева

привыкли годами. Государь смертен, закончится отпущенный ему срок и придёт новый правитель, лучше, справедливее, милосерднее. На слепую веру в доброго хозяина уповали привыкшие к послушанию люди, то было вшито в их сознание испокон веков. Но с ней нельзя договориться, она не человек.

На другой день, когда отмылись от крови на постоялом дворе Яниса, начали понимать внезаконные, что чужие здесь, что внушают местным только страх. Хозяйка трактира Ханна улыбалась через силу, справляла работу будто с оглядкой, всё время прислушиваясь, ожидая, что вот-вот ворвётся во двор царская конница. Янис, тяжко переболевший зимой, исхудавший, серый, разливал скверное разбавленное пиво, вздрагивая от каждого шороха. Войдя в город, воины Демиры не вернули его, бессильны оказались перед неизбывным вековым рабским страхом его жителей.

Она упрямо делала вид, что не замечает, как при виде её люди по-куриному окунают головы в плечи, отводят взгляд, шепчутся за спиной. Ей нужно было воздать своей орде по заслугам, и растеклось по улицам жаждущее женской ласки войско, истомлённое долгим постом.

— Никакого насилия! — предупредила Демира напоследок. — Никаких угроз! Призовите в помощь всё ваше обаяние. И все ваши деньги, — добавила насмешливо.

Вдов и незамужних в Кирхуке достаточно проживало, и победители не встретили отказа. Но без охоты, без радости, без стремления притушить кипение горячей крови падали в объятия хмельных разбойников женщины, равнодушно принимали щедрые дары. Всё равно им было, мятежник или солдат, безропотно покорялись мужской похоти, привыкшие быть чьей-то вещью. Мужики возвращались на постоялый двор притихшие, смурные, много думали.

Назавтра опять пошли к тем же бабам и так же встречены были — выученной кроткой улыбкой, безволием, угодливостью. Отдали всё, что взяли с собой из отрядной казны и виноватые, растерянные уходили, простившись навсегда.

— Это не то, командующая! — признался Силан, подсев за стол к Демире с кружкой пива. — Она будто кукла послушная! Верти как хочешь!

Атаманша чуть заметно кивнула.

— Ты знала, что будет так? — прямо спросил разбойник..

— Предполагала, — не запиралась Демира, — но надеялась, что зима под надзором солдат не выстудила в них человеческого. Думала, что живая кровь воскресит их. Ошиблась. Для них мы худшая власть, чем та, что была.

— За то ожерелье, что я повесил на шею Златки, любая другая неделю бы со мной из кровати не вылезала! — тоскливо протянул Силан. — Понимаю, не дурак, что за деньги любовь не купишь, но как бабы любят за деньги я тоже знаю, начальница!

— Так ты до Златы-белошвейки ходил, что ли? — коротко рассмеялась Демира. — Так немудрено, что она от тебя нос воротила, она с Миронкой по лету хороводилась.

— Да не белошвейка, другая Злата! — отмахнулся Силан. — Ту, что с Миронкой, я знаю. Он и сейчас с ней, мерин старый. Борозды не портит, — усмехнулся едко. — У кого бабы прежние остались, у тех по старой памяти сладилось, — пояснил. — А большинство кукол соломенных тискали. Они нас боятся. Мы отверженные, — заметил с горечью.

— Всё так, — кивнула атаманша, — но ты сам выбрал этот путь, я не неволила. Булат пошёл поклониться памяти своих женщин, — добавила, помолчав. — Другие хлопцы по городу разбрелись, поминая атамана и павших товарищей. Ты тоже сходи, душу успокой. Завтра уедем отсюда.

— Командующая! — К ним подошёл Халзан. — Старейшины тебя на совет зовут, — сообщил.

— Я знаю, что они скажут. — Демира поднялась из-за стола. — Идём со мной.

Войдя в сумрачный зал, она поклонилась сидящим на трибунах хмурым старцам. Халзан остался стоять поодаль. Некоторое время совет молча смотрел на неё, потом главный старейшина проговорил:

— Наши люди боятся твоих людей. Никто не хочет платить своей жизнью за твою войну.

— Это не моя война, — холодно возразила Демира, — это наша война.

— Мы предпочитаем платить за свой мир! — веско заметил старейшина. — Плохой мир лучше хорошей войны!

— Я не требую платы за мирную жизнь, как не требовал её прежний атаман, — сказала Демира.

— Но заплатить пришлось многими жизнями! — угрюмо напомнил старец.

— Не мне заплатить, — поправила она.

— А разве это имеет значение? — уточнил он.

— Я гарантирую мир и защиту горожанам, — поклялась Демира, опустилась на одно колено, приложила руку к сердцу и склонила голову.

— Ты не можешь дать нам такой гарантии, воительница. — Старейшина с сожалением покачал головой и медленно поднялся, опираясь о посох. — Твоё войско ничтожно мало в сравнении с армией государя. Ты всерьёз надеешься, что укроешь нас за этими стенами? — спросил он и горько усмехнулся. — Нет такой крепости, которая не пала бы. Сколько сдержит осаду цитадель, то лишь вопрос времени и осаждающей силы.

Демира поднялась и посмотрела в его глаза, ясные и острые, хранившие на дне своём память прожитых лет.

— Когда они поймут, что мы не сдадимся, они просто сожгут город, — мрачно молвил старик. — Чтобы победить, тебе нужна многочисленная армия.

— Ты прав, — нехотя признала Демира, — у меня нет большой армии. Но однажды будет. И я не отступлю ни сейчас, ни потом.

— Уходите из города, — попросил старейшина.

— Мы уйдём, — заверила она. — Защищайте себя сами. Откупайтесь, кайтесь, делайте, что хотите. Вы отказались признать моё начало, и я не приду вам на помощь.

— Убереги Кронос от твоего покровительства! — Старец поднял дрожащую руку и сотворил знамение.

— Ты считаешь меня абсолютным злом? — спросила Демира, бледнея от бессилия и гнева. — Мне жаль тебя! — уронила насмешливо. — Ты прожил долгую жизнь, но не научился отличать истину от догмы! Прощайте! — Она коротко поклонилась и пошла к выходу. Но в дверях остановилась и обернулась. — Храни вас Солнце! — сказала тихо и осенила совет знамением.

Громко затрещали восковые свечи, оплывая от хлынувшего в зал потока горячего света. Жарким ветром пронёсся он, на миг согрев дыханием сырую мрачную комнату и всех, кто находился в ней, а когда погас, Демиры и Халзана уже не было.

Утром мятежный отряд покинул город и вернулся в крепость.

— Я не знаю, что будет дальше, — честно призналась Демира товарищам за вечерней трапезой. — Я не остановлюсь, пока не убью правителя. Городские старейшины правы — нужна многочисленная армия. У меня её нет.