Храмовница - Елена Александровна Тимофеева

Далер проследовал во двор, выстиранные и просохшие подушечные наволоки с верёвок снял, свернул опрятно каждую, друг на дружку сложил и пошёл в чисто выметенный пустой сарай. Одной рукой придерживая стопу пахнущих ветром и солнцем наперников, прижимая их подбородком к груди, другой рукой опираясь о перильца старой скрипучей лестницы, поднялся в жаркий, сухой, хорошо продуваемый подклет.

Ему случалось отрешаться от мирских реалий, в глубины мыслей погружаясь, что не слышал ничего вокруг, и теперь так же, задумавшись, он безучастен остался к возне наверху, к звонкому смеху Демиры и голосам братьев, исполненным грубой, чувственной силой. Он вступил на соломой пересыпанный пол подклета и сначала увидел, а потом услышал. И шагу больше не сделал, ноги будто в пол вросли, стоял и смотрел, ощущая, как вспотели ладони и влага впитывается в чистую ткань наволоки.

На охапке сена лежали пересыпанные подушки, рядом высились три сугроба высушенного белого пуха. За ними, на душистом сенном настиле, в перекрестии солнечных лучей, бьющих в слуховые оконца, стояла обнажённая Демира.

Как в тот памятный зимний день, когда ослепила своей наготой разбойников, она сейчас ослепила Далера. Высокая, стройная, безупречно красивая, она прогибалась, ловила руками золотые лучи, кружилась, смеялась. Халзан и Булат, злые матёрые волки, сильные здоровые самцы, глаз с неё не сводили и тоже смеялись, скаля в голодном нетерпении белые острые зубы, плавя раскалённой бронёй мускулов сгущённый терпкой похотью воздух.

Далер в теневом квадрате стоял, Демира и братья его не видели, да и не смотрели в ту сторону, друг друга глазами пожирали. Запрокинув голову назад, она хохотала зазывно, отвязно, приникала к тёмным от загара тяжёлым мужским ладоням, что очерчивали окружности её грудей, плавные линии бёдер, живота, коленей так, будто касались святыни.

Булат зачерпнул горсть пуха, подбросил вверх. Плавно, неторопливо, нетающими хлопьями снега ниспадал он на чёрные волосы Демиры, скользил по изгибам рук, задерживался на упругом восхолмии грудей и ягодиц. Братья, завороженные зрелищем, охваченные каменным желанием, стояли молча, дышали часто, раздувая ноздри, взглядами прожигая прекрасное тело, зная, какое наслаждение способно оно даровать.

Халзан не выдержал первый, опустился на колени, обхватил Демиру за талию, потянулся губами к её животу, сдул прилипшую к влажной коже пушинку. Она вздрогнула от щекотки, засмеялась звонче, откинулась назад, не удержалась, упала, увлекая его за собой. Он навис над ней, сжал её бёдра, приподнял, развёл в стороны.

Далер смотрел на их жаркое бесстыдное соитие, бессильный отвести взор, повернуться и уйти. Вместо должного возбуждения его тело сковал мучительный холод, и с каждым стоном Демиры, полным ликования жизни, он ощущал, как из него вытекает жизнь. Он умирал, остывал, застывал, пока они горели, плавились, сливались в единый поток кипящей лавы. Отдаваясь старшему брату, Демира держала за руку младшего, и видел Далер, как в миг взлёта на вершину блаженства её пальцы стиснули ладонь Булата так крепко, что побелели косточки. Громкий, протяжный вскрик вырвался из её уст, перешёл в длинный облегчённый выдох, и пальцы, сплетённые с Булатовыми, медленно разжались, будто распустился лепестками бутон диковинного цветка.

И так же точно, отдаваясь меньшому брату, она вцеплялась в руку старшего, так же срастались бутоном их пальцы, так же распускались пульсирующей чашей живого цветка.

Далер понимал, это не просто сношение, это ритуал, и связь троих прочна и неразрывна.

Он наблюдал, как Демира, качнув бёдрами в последний раз, упала на грудь Булату и лежала, обессиленная и одновременно наполненная, всё ещё соединённая с ним, оплела его руками и ногами, унимала сбитое дыхание. Халзан гладил её волосы, расправлял спутанные, мокрые от пота пряди, и его рука встречалась с рукой Булата, ласкающей её стройную спину, и тогда ладонь одного брата накрывала пальцы другого и сжимала легонько, бездумно привычно. Они были единым трёхглавым драконом с тремя сердцами, тремя звеньями, спаянными в магическое кольцо.

Потом Демира скатилась с Булата, свалилась в сено между ним и Халзаном, бесстыдно раскинула ноги, остужая огонь чресел, осушая влагу на бёдрах, смотрела вверх, на переплетения тёмных рогозинок крыши, дышала медленно и тихо, облизывала красные пересохшие губы.

Булат неспешно поднялся, потянулся, улыбнулся сыто, довольно, прошёлся к углу под скатом крыши, где были сложены полуденные припасы, взял узкогорлый медный кувшин, жадно глотнул из него, плеснул на голову, встряхнулся, разбрызгивая капли воды и пота, хлебнул ещё, шагнул обратно к ложу и прыснул изо рта на разомлевших Халзана и Демиру. Они охнули одновременно, схватили его под коленки, свалили, хохоча, тормоша друг друга, спутались в кучу-малу.

Далер смотрел на их весёлую возню, — точно так бесятся, треплют, покусывают друг друга молодые волки по весне, — смотрел, как потом они пили по очереди из кувшина, не жалея воду, проливая на грудь, брызгаясь. Прозрачные струйки текли по тёмной бронзе тугих мышц Халзана и Булата, по цветкам и завитушкам храмовой росписи на груди Демиры.

— Ляг, душа моя, лежи смирно! — вдруг потребовал Булат. — Я вот чего придумал!

— Опять, что ли? — рассмеялась она. — Мы эдак подушки не набьём!

Булат метнулся в угол, сдёрнул рушник, от мухоты и пыли закрывающий краюшку хлеба и кринку с простоквашей, схватил лукошко с полуницей, обратно прыгнул. Сунул крупную спелую ягодку Демире в рот, другую надкусил, сжал в пальцах, провёл клубничиной по рисунку на её груди, раскрашивая красным соком лепестки солнечных лучей.

— Зацени затею, братка! Красиво, а? — воскликнул, восхищённо любуясь, как сошёлся алый цвет с синим.

— Живописец хренов! — Халзан в восторге хлопнул в ладоши.

— Давай всю картинку раскрасим? — предложил Булат, выбрал другую крупную ягоду, поднёс к устам подруги, с удовольствием наблюдая, как сладко прижмурилась она, сжимая клубничинку губами.

— Давай! — обрадовался брат, тоже надкусил ягодку и принялся обводить затейливо закрученную завитушку под Демириной грудью.

— Щекотно! — взвизгнула Демира. — Чего творите? Кто смывать будет? Липкая же вся стану!

— Сами и смоем! — не смутился Халзан и слизнул с её кожи капельку душистого сока, затёкшую за контур картинки. — Ешь и помалкивай! — велел, придвинул ближе ей лукошко, нечаянно обронив несколько ягод. Они упали в рассыпанный пух, раскатились красными бусинами, будто капли крови на заснеженном поле сражения.

Далер не помнил, когда ушёл, кинув на пол стопу наперников. Когда братья увлечённо расписывали прекрасное тело своей богини, или когда она, распалённая их касаниями и близостью обнажённых, грубой силой дышащих тел, перестала сдерживаться, застонала истомлённо,