Я – Легенда! Книга II - Жорж Бор

— Это… Ужасно! — не выдержала Елизавета. — Как вы смеете лгать о том, что мои люди находились в безопасности?

— Они живы, ваше благородие, — безразлично пожал плечами главарь бандитов. — Это уже большое достижение, учитывая, сколько на них порчи неудачи. Будете забирать? Если нет, то я найду им применение. Особенно женщинам!

— Будем, — стараясь сохранять хладнокровие, ответил я. — Сколько там? Десять тысяч за всё?

— Пятнадцать, — не моргнув глазом, поправил меня Сияющий. — Ещё часть расходов не учли.

— Пятнадцать так пятнадцать, — кивнул я. — Мастер, дай мне лист бумаги и ручку. Напишу расписку этому гостеприимному человеку.

— Барон! — подался ко мне командир Святых.

— Бумагу и ручку! — жёстко произнёс и Мастер отступил. Спустя минут мне принесли всё необходимое и я, быстро набросав нужный текст, передал её Сияющему. — Держи. Только эта бумажка пока силы не имеет. Её нужно прочитать вслух, чтобы все услышали.

— Да без проблем, господин барон! — весело ответил главарь бандитов, выхватывая у меня бумажку. Он взмахнул ею в сторону здания, словно показывая своим людям, и те одобрительно закричали. Такой куш местным перепадал нечасто. — Сейчас для всех своих парней и зачитаю.

Главарь бандитов быстро пробежал глазами текст расписки и растерянно стрельнул глазами в мою сторону. Потом прочитал ещё раз, но уже медленнее. На лысине предводителя бандитов выступил пот, и он медленно опустил руку с зажатой в ней бумажкой.

— Читай, Сияющий, — усмехнулся я. — Чего же ты? Люди ждут.

Глава 11

Московский полис

Белый город

Клуб «Семь Граней»

Клуб «Семь Граней» был одним из тех мест, о которых в Сером городе ходили легенды, а в Чёрном даже не знали о его существовании. Это неудивительно, ведь тамошняя публика знала о жизни аристократов полиса примерно так же, как догадывается о существовании Небесного города. Он есть и там правит Император. Слава Императору! Всё.

Здание клуба стояло на тихой улице между двумя одинаково старыми высокими тополями и не имело ни вывески, ни видимой охраны. А внешне оно больше всего напоминало частный особняк, чей владелец просто не особо жаловал гостей. Внутри, впрочем, гостей любили, вот только строго определённых, и тех, кого здесь единовременно принимали, всегда оказывалось не больше дюжины.

Князь Александр Игоревич Болотов поднялся по ступеням ровно в тот момент, когда часы в холле начали бить шесть. Старший швейцар, который здесь служил еще тогда, когда Александр Игоревич был молодым княжичем, принял трость и уважительным жестом указал на дальнюю гостиную. Ту, где у маленького окна, выходящего во внутренний двор, давным-давно стояли два глубоких кресла и низкий столик под белой скатертью. На скатерти ждали: один графин с ледяной водой, и второй с тёмно-янтарным напитком. Плюс две хрустальных рюмки, повёрнутые ножками вверх, чтобы в них не упала ни одна пылинка.

В кресле у окна уже сидел князь Степан Яковлевич Космачёв.

Глава княжеского рода Космачёвых был на год моложе хозяина рода Болотовых, но с возрастом эта разница начала играть в обратную сторону: Космачёв старел тяжело и красиво, как стареют люди, привыкшие к власти. Седина у висков отливала ровным серебром, плечи оставались прямыми, и даже в полумраке гостиной от него ощутимо тянуло сухим теплом, что было фоновым отголоском его родной стихии Огня.

— Александр Игоревич, — сказал он, вставая. — Я уже подумал, что ты не придёшь.

— Я никогда не опаздываю, Степан Яковлевич. Это ты приходишь раньше, чем нужно, и потом сердишься на «опоздавших».

Мужчины обнялись и Болотов опустился в кресло напротив, расправил полы пиджака и кивнул в сторону графина. Космачёв молча наполнил обе рюмки, поднял свою на высоту глаз, подержал секунду и без тоста, без каких-либо слов выпил. Болотов сделал то же самое. Это был их давний, десятилетиями отлаженный ритуал, заменявший приветствия людям, которые слишком хорошо знали друг друга, чтобы тратить время на «здравствуй» и «как поживаешь».

Некоторое время оба молчали. За окном во внутреннем дворе кто-то из младших служек неторопливо подметал каменные плиты, и шорканье метлы по камню было единственным, что нарушало тишину.

— Ну? — наконец произнёс Космачёв. — Что ты накопал, старая лиса?

Болотов слегка улыбнулся. Эту интонацию у Космачёва он знал так же хорошо, как тот знал его собственные паузы, и в ней при всей грубоватой подаче скрывалось то, что в их кругу считалось почти комплиментом. Это было признание, что собеседник может принести нечто, ради чего вообще стоило выходить из дома и садиться с ним за один стол.

— Накопал, — сказал он. — И, пожалуй, для одного вечера достаточно. Мой человек в банке хорошо поработал.

— Тот самый, который у тебя там сидит ещё со времён старика Хвостова?

— Тот самый, — подтвердил Болотов. — Знаешь, Степан Яковлевич, в нашем возрасте начинаешь особенно ценить людей, которые умеют сидеть на одном месте по тридцать лет и не привлекать внимания. Этот сидит. И, главное, видит документы, которые сами по себе никогда бы наружу не вышли.

Космачёв чуть подался вперёд. Внешне это было едва заметно, это было всего лишь лёгким смещением веса и едва уловимым движением плеча, но Болотов, который с этим человеком встречался не первое десятилетие, понял всё, что нужно было понять. Огонь в кресле напротив переставал «лениться» и запылал более ярко.

— Так вот, — продолжил Болотов, неторопливо вращая рюмку за тонкую ножку. — Ты ведь помнишь, что у Строгина за месяц до его казни счёт был в полном порядке? Да, он не был богат, конечно, по нашим меркам, баронство не было особо процветающим, но содержать людей, оплачивать артефакты, гасить плановые отчисления в казначейство, на всё это хватало с лихвой. Барон был мужик основательный, если ты помнишь.

— Помню, — буркнул Космачёв. — Скучный был, но порядочный.

— Так вот, — продолжил Болотов, — а потом за неделю до казни на счёт ложатся обязательства по трём контрактам с родом Овчинниковых. Все три оформлены задним числом, это видно по бумаге, по почерку дежурного клерка, который в один из этих дней, по совпадению, был в отпуске. И, что самое интересное, все три предусматривают штрафные санкции в случае «срыва обязательств одной из сторон». И все три мгновенно сработали в пользу Фёдора Григорьевича в тот самый день, когда этого тупоголового выскочку отвели на эшафот.