Трусы на люстре, или И смех, и грех - Елена Амеличева

- Умница, - сказала она. - Я знала, что вы не подведете. В вас есть стержень, Надин. Вы не из тех, кто сдается. Вы из тех, кто идет до конца.

Я хотела спросить, откуда она знает мое имя. И откуда знает про Атамира. И кто она вообще такая. Но язык не слушался, мысли путались, а гардения пахла все сильнее, все дурманнее.

Экипаж тронулся. Бесшумно. Плавно. Как по маслу. Я откинулась на подушки и закрыла глаза.

Новая жизнь. Она обещала мне новую жизнь.

А что взамен - небольшая работа.

Как жаль, что я не спросила, какая.

Но спросить сил уже не было. Экипаж летел вперед, а позади оставались грязь, слезы и порт. Впереди было нечто иное - страшное и прекрасное одновременно. Как сон. Как кошмар. Как сказка, в которой не все герои доживают до финала.

- Сладких снов, Надин, - прошептала женщина, и я почувствовала, как сознание уплывает куда-то в сторону. - Выспитесь. Вам понадобятся силы.

Я хотела спросить, зачем, но не успела. Провалилась в темноту.

Гардения, пряности, красные глаза лошадей - все смешалось в один вязкий, липкий кошмар, из которого не было выхода.

Только путь вперед.

В новую жизнь.

С ценой, о которой я даже не догадывалась.

Глава 28. Элеонора

Глава 28. Элеонора

Когда в доме становится слишком тихо, это почти всегда означает две вещи: либо хозяйка умерла, либо хозяин совершил глупость, после которой даже стены больше не хотят участвовать в семейной жизни. В случае моего сына случилось второе.

Я сидела в малой гостиной и смотрела на пыль в солнечном луче. Пыль была оскорбительно заметна. При Зое пыли в этом доме не было никогда. Это, пожалуй, единственное, в чем я всегда готова была отдать ей должное. Она умела держать дом в руках так, будто у нее не четверо детей, не бесполезный муж и не свекровь с характером, а всего лишь один чайник и полчаса свободного времени.

Теперь дом дышал иначе. Пусто. Глупо. По-мужски. Сверху доносился шум. Мой сын собирался. Тяжело. Неловко. С той душераздирающей беспомощностью, которая бывает у мужчин, когда женщина, державшая их жизнь в порядке, наконец уходит.

Я не поехала к нему. Не стала давать советы сразу. Воспитание взрослых сыновей, как и дрессировка крупных хищников, требует точного расчета: сначала нужно дать зверю осознать, что он уже не в лесу, а потом только брать хлыст.

Дверь открылась без стука. Разумеется.

- Миледи.

Марен был из тех людей, которых я любила держать рядом не за преданность, а за полезность. Среднего роста, сухой, невыразительный, с лицом человека, которого забываешь через минуту после разговора. Такие особенно удобны. Их не боятся вовремя.

- Говорите.

Он подошел. Положил на стол папку.

- Магистрат получил прошение. Копия отправлена госпоже Зое и ею получена. Все, как вы велели. Прекращение содержания, требование о возврате жены, постановление о детях.

Я открыла папку. Пробежала глазами по строчкам.Юридический язык, как хорошая сталь, должен быть холодным и не оставлять следов крови на руках. Марен это понимал.

- Слишком мягко. - Я перевернула лист. – Надо было бить жестче, больнее. Матерей всегда удобнее ломать через страх за детей.

Марен кивнул. Я закрыла папку и только тогда подняла на него взгляд.

- Что с девочкой?

Он понял сразу, о ком речь. Тоже полезное качество.

- Рыжая под наблюдением. Пока в доме ее тети. Но если потребуется...

- Потребуется, - ответила я спокойно. - Вопрос только когда.

Марен чуть склонил голову. В такие моменты мужчины вроде него всегда пытаются понять, до какой глубины я действительно готова дойти. Это почти забавно. Они до сих пор думают, что женщины вроде меня строят только интриги. Нет. Мы строим последствия.

- Вы уверены, миледи, что стоит так рано трогать линию детей? Если дойдет до открытого конфликта...

- До открытого конфликта уже дошло, - перебила я. - Мой сын привел в дом не просто жену. Он привел в род чужое упрямство. А теперь это упрямство еще и уехало, прихватив с собой все, что я не успела прибрать к рукам как следует. Так что нет, Марен. Не рано. Уже поздно.

Он молчал. Умно. Я встала. Подошла к окну. Во дворе стоял Атамир. Красивый. Высокий. Белый, как его отец. И такой же безнадежный там, где дело касается женщин. Он всегда был слишком податливым в главном и слишком упрямым в мелочах. В этом и состоит трагедия слабых мужчин: они сражаются не там, где нужно.

- Он поедет за ней, - сказала я.

- Вероятно.

- Не вероятно. А точно. И попытается "все исправить".- Я позволила себе легкую улыбку. - Мужчины обожают эту фазу. После глупости у них всегда идет исправление. Иногда позднее, иногда смешное, но почти всегда шумное.

- Что прикажете делать?

Я вернулась к столу. Коснулась пальцами фарфоровой чашки. Чай давно остыл.

- Ничего. Пусть едет. Пусть посмотрит, как далеко может уйти женщина, если перестает бояться. Это будет полезно. И ему. И нам.

- А если она не вернется?

- Тогда вернем не ее. - Я открыла ящик стола. Достала маленький серебряный ключ. - А то, что важнее.

Марен посмотрел на ключ. Потом на меня. И впервые за весь разговор в его лице мелькнуло нечто похожее на тревогу.

- Вы уверены, что девочка...

- Я не уверена. - Перебила его мягко. - Я знаю. Старые линии никогда не ошибаются в рыжих девочках с упрямым сердцем.

Он склонил голову ниже.

- Тогда я начну готовить второй путь.

- Да. И, Марен... никаких лишних следов. Если мальчик узнает раньше времени, он, как обычно, сделает все громче, чем нужно.

- Ваш сын?

Я устало усмехнулась.

- Разумеется, кто же еще. Иногда мне кажется, что я родила не наследника, а хорошо одетую катастрофу.

Марен позволил себе очень слабую тень улыбки. Я сделала вид, что не заметила. У людей должен быть маленький люфт, иначе они начинают думать, будто им нечего терять.

Когда он ушел, я еще долго стояла у окна. Смотрела на сына. На пустой двор. На дом, который без Зои уже начал понемногу расползаться по швам. Нет, я не любила эту женщину. Любить там было нечего. Слишком живая. Слишком упрямая. Слишком не кланяющаяся. Такие не украшают род. Они его меняют.