Тень служанки - Лорд Дансени

– Когда я вызволю твою тень, – пообещал юноша, – я увезу тебя из этого дома и ты будешь служанкой в Башне моего отца; там не придется тебе работать в поте лица от зари до зари, никто не станет обижать тебя, и ты сможешь отдыхать когда захочешь и выспишься всласть.

Рамон-Алонсо ожидал благодарного взгляда, но такая странная улыбка озарила ее лицо и отразилась в глазах, что юноша, покинув мрачный дом, всю дорогу до выхода из леса недоуменно терялся в догадках.

Глава XIV

Жители Арагоны сражаются во имя веры

Когда Рамон-Алонсо вышел из лесу, он заметил, что тени уже укоротились. И понял он, что слишком заболтался со служанкой: следовало отправиться в путь, пока тени были еще длинны, и пройти через темный лес, пока его собственная тень выглядит неправильно, и выйти к людским угодьям, когда она станет такой же, как у всех прочих. И устыдился он этой своей проволочки – вольно ж ему было даром время терять! Ибо если бы он задержался, любезничая с прелестною девой, то в ослеплении ее красотой юноша, верно, и не осознал бы всей глубины собственного безрассудства; но увлечься старухой-служанкой – это же недостойно благородного рыцаря! При этой мысли Рамон-Алонсо повесил голову, но, однако ж, не отступился от своего великодушного намерения вызволить из кабалы злополучную старую тень поломойки.

Рамон-Алонсо прошел чуть дальше, но вскоре, завидев людей далеко в полях, он решил, что не стоит выходить из-за прикрытия последнего из дубов, росших неподалеку от лесной опушки, пока человеческие тени не удлинятся немного, – дабы невежественные глупцы не подняли шум, как это у простецов, по-видимому, водится, если вдруг тень оказывается не того размера. Он уже преисполнился безмерного презрения к этой вздорной одержимости тенями: ну чего в них такого важного-то, если задуматься? Ибо юность горяча и скоропалительна в своих выводах, на чем бы уж они ни основывались, и считает, что все и так ясно как белый день, и нечасто задается вопросом, а не стоило бы попробовать посмотреть на дело с какой-нибудь другой позиции. И вот на какой позиции стоял Рамон-Алонсо: тень не имеет ровным счетом никакой ценности ни для кого и ни при каких обстоятельствах, и глупо думать иначе; а будь тень хоть сколько-то ценна, бедную старушку, потерявшую свою тень, следовало бы пожалеть; а у него самого тень вообще-то есть; если же она слишком коротка, так все прочие тени были ничуть не длиннее всего лишь пару часов назад; и те же самые люди, что сочли ее слишком короткой ввечеру, в полдень, несомненно, назвали бы ее чересчур длинной. В жизни рода человеческого слишком много бессмыслицы, которую мы обыкновенно не замечаем, ибо это – часть наших иллюзий; но едва человека начинает что-то раздражать в поведении себе подобных, так, что он вынужден от них отмежеваться и отделиться, он оглянется на то, что они творят, и сразу увидит всевозможные абсурдные нелепости, на которые не обращал внимания прежде. Вот так и Рамон-Алонсо, схоронившись в тени дуба, ждал, пока минет полдень, и все больше презирал мнение мира касательно теней.

Мимо него никто не проходил, а если кто и заметил путника издали, то, конечно же, решил, что тот соблюдает самый почитаемый обычай в Испании, то есть сиесту, – отдыхает, пока не схлынет полдневный зной.

А когда тени снова удлинились, Рамон-Алонсо вышел из-под полога ветвей, где укрывался от палящего солнца и от травли людской, и храбро зашагал по дороге под защитой тени, которая с виду ничем не уступала любой другой. Сам юноша невысоко ставил защиту настолько слабую и вообще не задумывался о том, что за ним по пятам следует такая пустая, ничтожная дребедень; но даже он постепенно начинал понимать, какое значение мир придает пустякам – ведь есть среди них и такие, пренебречь которыми – все равно что совершить святотатство.

Еще не доходя Арагоны, юноша окинул взглядом окрестный пейзаж и убедился: настал час, когда тени становятся длиннее, чем предметы материального мира. Не по каким-то замерам он это понял, но по тем жутковато-нездешним очертаниям, что обретают все вещи, когда тени возвеличились над своими хозяевами, так что земными делами начинают управлять призрачные сущности вместо доброй, старой, надежной материи. Это странное и пугающее время было ему знакомо издавна, Рамон-Алонсо часто ощущал что-то подобное, однако никогда не отдавал себе в том отчета и ничего не подсказывало ему, как сейчас, что это – поворотный момент для всех теней, когда каждая тень статью превосходит своего хозяина; вот так обостряют нашу наблюдательность наши собственные невзгоды! Пойди он дальше, возможно, никто ничего и не заметил бы, но в Рамоне-Алонсо быстро нарастало чувство отверженности, и, сколько бы ни презирал он ту якобы великую значимость, что люди по глупости приписывают теням, он не только остро сознавал свой изъян, но и многократно его преувеличивал, пока не захлестнуло его неодолимое желание затаиться и спрятаться, и понял он, почему всеми покинутые изгои сторонятся всех и каждого. Потому не поспешил он в Арагону, но увидел чуть впереди небольшую азалию; там и устроился он в тени ветвей, которой едва хватало, чтобы скрыть позорный недостаток. Если бы кто-нибудь заметил юношу, он притворился бы, будто присел подкрепиться, хотя взять с собой еды он не догадался. Порою на солнце набегали легкие облачка, но не закрывали его так надолго, чтобы путник успел пройти через Арагону; посему Рамон-Алонсо хоронился под защитой этого неказистого куста, у которого было то, чего не имел он сам, и сокрушался про себя, что вообще связался с магией. Вечер отчего-то никак не заканчивался, и Рамон-Алонсо замерз насквозь: он не знал, что причиной тому – голод.

Наконец солнце опустилось к самому горизонту и все тени вытянулись на глазах – длинные и темные; и Рамон-Алонсо, острее, чем когда-либо, сознавая, как жалок его лоскут серого сумрака, чувствовал себя среди этого буйства теней словно бы в разгар какого-нибудь торжества – как если бы пришел он на пышный церковный праздник и все вокруг, и мужчины, и женщины, щеголяли бы в нарядных шелках, а он ходил бы среди них в самой что ни на есть истрепанной старой дерюге. Но тут солнце село, и юноша воспрял духом: чувствуя, что ни в чем не уступит любому предмету материального мира, он покинул свое непритязательное укрытие и зашагал прямиком к Арагоне.

Но едва добрался он до