Тень служанки - Лорд Дансени

полей и садов на задворках деревни, как заприметили его праздные зеваки, и разом вскочили, и закричали, предупреждая односельчан, как если бы не бездельничали, но неусыпно несли стражу, каковая ныне блестяще себя оправдала. «Пришлец с нечистой тенью!» – дружно завопили они, и понял Рамон-Алонсо, что о его злополучии уже раструбили по всей округе и прозвище это закрепилось за ним навсегда. Из узких улочек и из маленьких высоких окошек донеслись ответные голоса, и послышался топот бегущих ног. Кто-то кинулся к башне, туда, где с колокольни свисали веревки, – ударить в колокола, в которые звонили обычно, чтобы защититься от магии или грозы; и напевные, переливчатые звуки поплыли над полями – в знак протеста против Рамона-Алонсо. Перезвоны словно бы затопили сумрак воспоминаниями, неся к Рамону-Алонсо, застывшему там в одиночестве, видение за видением – картины времен и занятий, от которых негодная тень отрезала его и отстранила. Юношу захлестнула тоска – и любовь к этим золотым голосам, взывающим к нему из утраченной земли, где живут счастливцы, магии чуждые; но колокола все не умолкали, и Рамон-Алонсо всерьез рассердился на узколобую глупость поселян, которые подняли столько шуму из-за дурацкой тени, и в запальчивости схватился за рукоять шпаги. Но когда он заметил, что в надвигающейся толпе есть женщины и даже дети, а протестный гул колоколов по-прежнему разливался в воздухе, он понял, что эту беду с помощью острого клинка не избыть. Так что Рамон-Алонсо повернул вспять тем же путем, каким пришел, и вскоре возбужденная, гомонящая толпа, что провожала его глазами, едва различала его смутный силуэт на темнеющем склоне холма, а взбудораженные голоса поселян уже не долетали до путника, и не слышал он ни звука, лишь звонкие колокола предостерегали против него всю округу.

Какое-то время Рамон-Алонсо расхаживал туда-сюда по склону холма, ежась под стылым ветром; его одолевали все те мысли, что возникают от голода, множатся на холоде и подкрепляются усталостью, которую несет с собой голод, – тут и сомнения, и страхи, и отчаяние. Кто он и что он такое – теперь, когда лишился тени? По-прежнему ли принадлежит он материальному миру? Рамон-Алонсо обреченно перебирал в уме все известные ему формы материи. Есть ли среди них такие, что лишены тени? Даже вода, даже облака имеют тень! А как насчет той зловещей сущности, с которой он теперь связан, как насчет лоскута тьмы, полученного от чародея? Теперь они c этой тварью все равно что сообщники, так? А не лежит ли на лоскуте тьмы проклятие?

Тут мысли его обратились к Судному дню. А нужна ли тень для спасения души? Есть ли благословенным святым дело до такой легковесной и неосязаемой вещицы? Но юноше сей же миг пришло в голову, что святые сами отринули материальный мир; они ведь и сами бесплотны, они – квинтэссенция духа, так что, чего доброго, тень они ценят куда выше, нежели он в состоянии вообразить.

И все это время, пока Рамон-Алонсо бродил по темнеющему склону холма, его сомнения воплощались в вопросах, а отчаяние подсказывало ответы; а ведь все они помалкивали бы, если бы только юноша не забыл захватить с собою немного еды в заплечной суме. Небесная синева все густела; над травой запорхали мотыльки, которые летают иначе, нежели крылатые создания дня, и раздавались тихие, странные звуки, коих не знает дневной свет; и наконец, точно королева, что неслышно прокрадывается в тронную залу через потайную дубовую дверцу, над тягучими сумерками ярко вспыхнула первая звезда.

В этот час Земля внушает особое благоговение; в этот час тайна ее разливается в воздухе и трогает детские сердца; только в эту пору, и не иначе, возможно разгадать ее непостижную древнюю историю; эту пору выбирает она, чтобы показаться во всем своем великолепии пролетающей комете, или духу, или любому чужаку, что странствует путями планет. Звезды зажигались одна за одной, но Рамон-Алонсо, озябший и одинокий, счастливее не стал: в мягком зареве ему открылся новый ужас. Ибо, опустив глаза и внимательно приглядевшись ко мху и траве, он заметил, что полученный от чародея лоскут тьмы кажется чуть темнее, нежели природный сумрак этого раннего звездного часа; так что выходит, только у него одного в ночи есть тень – только за ним одним неотвратимо ползет она. И снова погрузился он в горестные размышления, пытаясь догадаться, чем все кончится. Неужто он разделит очевидную участь нечистой подделки? Неужто он лишится вечного блаженства только потому, что лишился тени? Юноша сокрушенно раздумывал про себя, а ночь между тем сгущалась и скоро сделалась темнее лоскута тьмы. Когда же Рамон-Алонсо заметил, что фальшивка исчезла и что он на какое-то время стал таким же, как все прочие люди и предметы, не имеющие тени в ночи, он выбросил из головы мысли о будущем и снова направился к Арагоне, надеясь пройти по ее улицам, как любой другой путник.

Когда он добрался до деревни, была уже глубокая ночь и сияли все звезды до единой – не только те, что прокрадывались на небо друг за дружкой, пока никто не смотрит, но весь Млечный Путь. Давно уже отзвонили колокола, и деревню, по которой шагал Рамон-Алонсо, укрыла тишина. Но тишина эта полнилась перешептываниями – напряженная, сторожкая тишина. Все окна на верхних этажах были открыты; в темноте комнат затаились люди. Женщины выглядывали из-за занавесок. Караулили даже на чердаках. Но несмотря на всю свою нетерпеливую готовность, никто не заметил Рамона-Алонсо, пока тот не оказался чуть ли не в самом центре деревни. Может, селяне не рассчитывали, что чужак, которому пристало прокрасться тайком, воровски, войдет честной, уверенной поступью; может, люди слишком увлеклись, перешептываясь промеж себя; но скорее всего, они просто думали, что событие, которого они ждут, произойдет не прямо сейчас. Однако едва из верхнего окна донесся резкий, возмущенный возглас, как все, кто следил и бдил, тотчас же увидели юношу. Тогда тишину нарушили шум и гам – все опрометью кинулись вниз по деревянным ступеням; бряцали ножны, с треском распахивались двери, раздавались крики, на улице загрохотал топот бегущих ног.

– Во имя Веры, – кричали люди, – во имя Веры! Где он?

За спиной у Рамона-Алонсо не смолкал многоголосый гомон; а прямо перед собою он увидел четверых дюжих парней. Один держал в руке фонарь. Еще несколько шагов, и молодой идальго преодолел половину пути через деревню. Но эти несколько шагов лишь приблизили его к этой четверке. Позади него голоса звучали растерянно: вероятно, поселяне потеряли след чужака. А впереди, по-видимому, были только эти четверо – и никого больше. Рамон-Алонсо быстро направился к ним;