Эльфийский сыр - Екатерина Насута

И парочка типов в черных кожанках – Черноморенко даже удивился, неужто их до сих пор кто-то носит? – направились к автобусу.

А главное, нагло так идут.

Неспешно.

– Доброго дня. – Черноморенко решил быть вежливым, да и отсутствие формы все же несколько смущало. – А что тут происходит?

Здоровые лбы.

И глядят сверху вниз, не скрывая насмешки, чем бесят несказанно. Вот… знал Черноморенко за собой недостаток – очень уж ростом он не вышел. Даже в армию брать не хотели, мол, мелким там не место. А он же ж не виноват… правда, с годами подуспокоился вроде. Особенно когда недостаток высоты шириной плеч компенсировал.

– Дорогу, дядя, ремонтируем, – сквозь зубы протянул один. – А ты куда едешь?

– В Подкозельск. – Черноморенко вытащил из кармана платочек, которым отер лоб. Нет, день сегодня какой-то прям совсем не задался.

– Детишек везешь? – уточнил тип.

Черноморенко оглянулся, порадовавшись, что окна в автобусе все ж затонировали.

– Ага… на ферму.

– Ну да, молоко детям полезно… только это, дядя, не обижайся, но не доедешь.

– Почему это?

– Так ремонт. – Тип, который левый и помордастей, руками развел, словно извиняясь. – Дороги… Так что все.

– А техника где?

Почему-то у левого от этих слов глаз дернулся.

– Приедет еще. Ждем, – мрачно ответил он.

– Так… может… пока ждете… мы проедем? Тихонечко так. По краюшку…

– Не проедете. Лужа там.

– Где? – Черноморенко вытянул голову, пытаясь разглядеть указанную лужу. Какая-то явно была, но вовсе не тех размеров, чтоб опасение внушать. – Так это ж разве лужа-то?

– Ты не понял, дядя. – На плечо легла ладонь, которая это плечо попыталась сдавить. – Разворачивай свой тарантас и вали отсюдова, пока цел!

И главное, второй рукой тип полу приподнял, рукоять пистолета демонстрируя.

– Ты бы, – Черноморенко плечом дернул, руку скидывая, – не носил от так… а то ж с предохранителя соскочит, а там и до несчастного случая рукой подать. Отстрелишь яйца, и чего тогда?

– Умный больно? – Тип покраснел и свистнул. – Ну все, дядя… сам нарвался…

Дюжина?

Черноморенко радостно оскалился. Душа прям запела, предчувствуя хорошую драку…

– Дядь? – Из автобуса выбрался Богдан и шеей повел, плечи расправил. – А чего они?

– Не знаю чего. Но в морду получить напрашиваются…

За Богданом вылез Мишка, к счастью без гранатомета, а там и прочим интересно стало. Вот же поганцы, не могли погодить пару минут.

Эти, в кожанках, поняв, что соотношение сил изменилось, чуть притормозили.

– Вы… кто? – поинтересовался тип, убирая руку от револьвера.

А все почему?

Потому что Матвей вылез, сонно позевывая и нежно обнимая массивную тушку ручного пулемета. Нет, надо будет все ж провести инспекцию, а то выяснится, что они и ракетную установку прихватили.

Ненароком.

– Дояры, – мрачно ответил Севастьянов, разбуженный до прибытия и потому злой.

– А… это зачем? – кивнули на пулемет. – Доярам?

– Так… мы ж боевые. – Матвей погладил ствол.

– Боевые… – Тип кивнул, пытаясь изобразить понимание. Но уточнил на всякий случай: – И… за что бьетесь?

– За удои. – Черноморенко осознал, что драки не будет, и настроение опять ухудшилось. – За хорошие удои я кого угодно…

И кулак сжал, отчего тип слегка вздрогнул и даже попятился.

– А… – не успокоился он. – Чего написано «Дети»?

– Так… племянники мои. Они для меня всегда дети. Ну, мы поедем? По краюшку…

Мужики кивнули, причем одновременно.

– Грузимся, – велел Черноморенко и обвел окрестности недобрым взглядом. Душа требовала чего-то… такого. А чего именно, он понял, лишь оказавшись по ту сторону лужи. Богдан остановил автобус, и Черноморенко, выглянув, сказал:

– Не сочтите за критику, но лужа у вас какая-то несолидная. Но не переживайте, сейчас поправим.

Сила ощущала эхо родственной стихии. И оставалось лишь потянуться к ней да подтолкнуть, отворяя родники. Буроватая поверхность лужи, почти уже высохшей, забурлила, да и сама лужа принялась спешно наполняться водой. Оно, конечно, надолго не хватит, но денька на три…

– Ты чего творишь?! – возопил кто-то слишком уж истерично.

– Вы, – крикнул Черномор, – главное, технику пригоните… а то какой это ремонт да без техники.

А вот матом ругаться некрасиво.

Взрослые же ж люди… а тут дети в автобусе…

– Перепеленко! А язык показывать некрасиво. И рожи, Матвей, корчить тоже некрасиво… и вообще, взрослые же люди, в самом-то деле… четвертый десяток разменяли, а думать не научились!

– А чего они?! – подал голос кто-то из глубины автобуса. – Они первые начали!

– Стекла тонированные, – откликнулся Севастьянов, ерзая и пытаясь снова придремать. – Вас не видят…

Вот дети. Как есть дети…

– Господи, дай мне сил… – Черноморенко поднял очи к потолку автобуса, правда, ненадолго, поскольку кто-то особо одаренный закрепил на нем два перекрещенных гарпуна и пару подводных ружей. – Очень много сил…

Бер проснулся от запаха сдобы.

Запах этот чудесным образом проник в сон, который тоже был хорошим, потому что в нем Бер совершал или подвиг, или, на худой конец, героическое деяние, такое, что всех приводило в восторг. Потом, кажется, был показ мод в народном стиле и современной трактовке… Потом… потом позвали пир пировать. Вот тогда-то запах сдобы сделался совсем уж осязаемым и настоящим.

Бер дернул носом и проснулся.

– Булочку будешь? – осведомилась Таська, эту самую булочку и протягивая. Она села на край кровати и посмотрела этак, превнимательно.

– Буду, – голос после сна был хриплым, а сам Бер – мятым. По самочувствию. И тело все ломило, от макушки до пяток, особенно мизинец на левой ноге. Даже поневоле возникло подозрение, что он этим мизинцем то ли стукнулся обо что-то, то ли пытался отбиваться.

От кого?

– И молочка?

– И молочка, – согласился Бер, пытаясь избавиться от одеяла. Он всегда во сне ворочался, но сегодня, кажется, особенно. Во всяком случае, одеяло обернуло его тугим коконом, из которого и руку не высвободить.

Вот же…

Подвиг ему.

Деяние.

Героическое. Тут бы от одеяла отбиться.

– Тогда жду на кухне, – сказала Таська, поднимаясь.

– А… где… все?

– Иван на кухне, завтракает. А Сашка пошел с Аленкой гулять… точнее, провожать ее. Вчера еще. Помнишь?

Бер кивнул. Это он помнил.

Все помнил.

И как он возился, пытаясь из трех нарядов сделать один, но более-менее живой. И как что-то не получалось, а что-то получалось, но чаще нет. И он нервничал. А потом пришла Аленка и воды принесла. И отвара какого-то, который самолично в кружку плеснула и велела выпить.

И от отвара этого на Бера снизошло вдохновение.

Вот…

Он застонал.

Нет, с реконструкцией все пошло очень даже быстро. И с тканями, и с бусинами, которые девушки сказали, что сами нашьют, и со всем остальным тоже… но силы-то остались. Более того, силы требовали применения. Бера буквально раздирало от