Сила Немногих - Джеймс Айлингтон

пятнает камни у подножия Колонн Авроры. Всё новые и новые бросаются на Ланистию. Всё новые и новые падают замертво. Она так стремительна, а они не понимают: она видит каждого, с какой бы стороны он ни приближался.

— Стойте! — Крик Ульцискора едва доходит до меня; он вступает между Ланистией и новой волной нападающих — то ли защищая её, то ли их, я не могу понять. Но всё это — лишь фон, всё смазано. Я снова и снова отступаю, пригибаюсь, уворачиваюсь, отбиваю удары и в отчаянии жду просвета, которого не случается. Она слишком искусна.

— Ланистия. — Имя вырывается у меня хрипом. — Прошу. Ланистия. Это я.

— Завершите странствие, воин. — Её нож чертит жгучую линию вдоль моей щеки. — Завершите странствие, воин. — Порез на оставшейся руке. Парадная одежда чуть стесняет её движения. Лишь поэтому я ещё жив.

Поверх криков — чудовищный лязгающий грохот. Краем глаза — движение.

Огромные цепи, опоясывавшие Колонны Авроры, взмывают вверх. Вырываются из своих столбов.

Летят к Ланистии.

Она ныряет и крутится, но цепи слишком длинны и слишком стремительны — даже для неё; одна захлёстывает её лодыжку, затем обвивается вокруг неё снова и снова. Она отчаянно борется, оскалив зубы. Снова и снова шепчет слова, пытаясь доползти в мою сторону. Её силуэт чернеет на фоне сияния обелиска. «Завершите странствие, воин».

И вот она повержена. Полностью окутана клубком металла. Я останавливаюсь, дрожа, и вижу в тридцати футах Ульцискора — его глаза темны как полночь, взгляд устремлён на Ланистию. Один из стражников в зелёном плаще бросается к связанной женщине с обнажённым клинком. Цепь взвивается и бьёт его в голову. Он оседает.

— Её не трогать! — Ульцискор ревёт, и его голос перекрывает крики и рыдания толпы. Он мчится к Ланистии. Цепи свиваются вокруг неё. Теперь — защищая её.

Очки Ланистии слетели. Её незрячий взгляд пронизывает меня насквозь.

— Завершите странствие, воин, — выдыхает она — так тихо, что слышу лишь я. На этот раз — как плач. Словно это извинение.

Её тело обмякает — сдавившие её цепи выжимают последний воздух, и она погружается в беспамятство.

XI

ПОНЯТЬ ЭТО Я УСПЕВАЮ МЕНЬШЕ ЧЕМ ЗА НЕДЕЛЮ: ДАЖЕ В сравнении с теми горестными месяцами после того, как Суус был захвачен Иерархией, жизнь среди гробниц и серых каменных расселин Кабра могла бы оказаться столь же мрачной, как любая из прожитых мной прежде.

Первые несколько дней — самые тяжкие. Пронизывающий ночной холод уступает место пробуждению в затхлой черноте, чья полнота вселяет панику. Первый вдох всегда даётся труднее всего — лёгкие вновь вспоминают нечистоту здешнего воздуха. Саркофаги гробниц служат нам постелями: тёсаный камень смягчён лишь той одеждой, что на нас надета. На второй день я узнаю от Каэрора, что большинство жителей Кабра извлекают мертвецов и ночуют в саркофагах сами, используя истлевшие погребальные пелены как постельное бельё и всякий склепный хлам как подобие покрывал. Я нахожу это жутким. На третью ночь я нехотя пробую сам. Значительно теплее. С тех пор я сплю именно так.

Рассвет в огромном склепе наступает далеко за полдень — лишь тогда скупые уступы каменного свода наконец пропускают достаточно света, чтобы решиться пробираться по узким карнизам ущельных стен. Хотя Каэрор говорит, что здесь обитает более пятидесяти человек, утренняя мгла давит своей тишиной. Когда мне всё же попадается кто-то на глаза — встреча неизменно мимолётна и неизменно заканчивается немедленным бегством. Все до единого они болезненно худы и ввалоглазы. Их неотступная осторожность и моя непрекращающаяся изоляция ощущаются как ещё один яд, разлитый в воздухе.

И всё же это не то сокрушительное существование, каким легко могло бы стать.

Общество Каэрора и его непреклонное стремление извлечь хоть малую радость из любого окружения рассеивают большую часть уныния этого места. Он быстр умом и сметлив, как его брат, но во всём остальном так непохож на Ульцискора. Открыт и непринуждён в разговоре. Сочувствует, когда я борюсь с тем, что произошло. Весел, когда мне нужна лёгкая компания, и мрачно остроумен всякий раз, когда мы заговариваем об иунктиях, — он помогает унять мой ужас перед самим их существованием шутками, которые я наполовину подозреваю приберегавшимися годами.

На третий день он решает рассказать мне несколько историй об Ульцискоре в детстве. После последней мой смех взрывается и раскатывается вниз по ущелью, и собственное эхо пугает меня чистотой искреннего, незамутнённого веселья.

И потому, как ни удивительно, дней я не страшусь — хотя, казалось бы, должен. Не сомневаюсь, что отчасти именно семь лет привыкания позволяют Каэрору сохранять такое расположение духа. Но в его лёгкости есть и нечто намеренное. Он из тех людей, что не просто бодры духом, но и сознательно думают о том, как лучше всего поднять настроение другим. Рядом с ним невозможно провести сколько-нибудь значительное время и не улыбнуться — пусть даже и против воли.

Это помогает. Боги, как это помогает.

Сегодня, когда свет сочится по серым каменным стенам и озаряет своеобразные рисунки, покрывающие входы в гробницы, всё начинается как обычно. За мной приходит Каэрор. Мы немного проходим, затем садимся на ступени, нависающие над сумраком Кабра.

И он помогает мне осмыслить новую реальность.

— Спал нормально? — Он протягивает мне миску ячменной каши и кружку воды, пока мы устраиваемся поудобнее.

Я киваю в знак благодарности и осторожно смакую первый пресный глоток. Это всё, что у меня будет до завтра. Витаэрии, которые мы все носим, означают, что для поддержания жизни нам достаточно лишь малой доли обычной еды в день. Это удача, ибо хотя я ещё не видел сад — где, по словам Каэрора, жители Кабра научились вытягивать скудную жизнь из подземной почвы, — я знаю, что его урожаи постоянно натянуты до предела. — Лучше. Кажется, моё тело наконец свыкается с тем, что здесь сходит за светлое время суток. — Я заканчиваю и делаю глоток воды, стараясь не поморщиться от неприятного солоноватого привкуса.

— Хорошо. Вот только когда придётся снова привыкать к солнцу — будешь его проклинать. — Он одаривает меня той жизнерадостной полуулыбкой, что составляет его почти неизменное выражение лица, и убирает прядь кудрявых волос с глаз. Даже в полутьме хорошо виден шрам, пересекающий его лицо к месту отсутствующего уха.

Затем он аккуратно кладёт между нами обсидиановый меч — чёрное лезвие звякает о камень.