Его неслучайная попутчица - Мария Павловна Лунёва

Услышав такое, я огромными глазами смотрела на него, не веря. Но отец говорил на полном серьезе. Он отдернул ворот своего сюртука и ослабил бант на шее.

— Это неправда, ты же знаешь, я сама им площадку украшала. Папа… — попыталась объясниться я.

— А после не пустила детей на неё, — бросил он мне в лицо. — Хватит лжи! Девочки мне про тебя всё доложили. Как ты могла так с ними обойтись? Ты моя дочь и так опозорить!

— Это неправда, — прокричала, — они со мной не играли. Они сказали, что ты отошлёшь меня в закрытую школу, потому что я больше не нужна.

Он приподнял бровь и, к моему ужасу, кивнул.

— В пансион для благородных девиц, Виола. И я не вижу здесь ничего плохого. Все леди должны получить образование. И неважно, будешь ты учиться на дому или в специальном учреждении. Хотя второе больше пойдёт тебе на пользу. Как выяснилось, ты очень двулична и невоспитанна. Как я мог так тебя упустить? Но всё, этому придёт конец. Я хотел, чтобы ты отбыла через неделю, но с твоим поведением не вижу в этом смысла. Завтра же уедешь. И подумай над своим поведением. Ты опозорила меня. Ещё и пса дразнила. Немыслимо.

Слёзы стекали по щекам, я смотрела на него и не верила. Но, переведя взгляд на дверь, заметила в проёме его новую жену, а вместе с ней и ту самую девочку, что дразнила меня. Они обе улыбались переглядываясь.

И я всё поняла.

— Папа, разве я такая? Разве я могла так поступить? Это же я, твоя Виола, — прошептала, пытаясь всё же достучаться до его любви. — Папочка…

— Хватит, Виола, эти несколько дней я только и слышу о том, как ты ужасно себя ведёшь. Только и слышу. Я устал испытывать стыд. А дальше что? Начнёшь изводить Этель, — он указал на мачеху, и та вмиг приобрела несчастный вид, — а после и наших общих детей в угоду своему эгоизму и ревности. Хватит, я сыт по горло стыдом за свою дочь. Ты уезжаешь завтра. И ещё раз тебе советую пересмотреть своё поведение.

На его лице было столько злости.

В этот момент я узнала новое для себя чувство — предательство.

Лекарь осторожно касался раны, соединяя ткани. Боль он убрал, физическую, но не ту, что была в душе.

— Ты всё поняла, Виола?

— Да, папа, — я кивнула. — Я уеду.

И всё. Ничего более. Всё было бесполезно. Меня предали. Он позволил себя обмануть, легко поверил в то, что его дочь — подлая обманщица. Я была уже достаточно взрослой, чтобы это понять.

Я мешала его новой жене, ещё не родившимся детям.

А раз мешаю, значит, просто выбросить.

Наверное, эта девочка рассказала остальным о том, что меня ждёт. Они специально дразнили и издевались надо мной, чтобы и я вела себя плохо. Чтобы выставить во всём виноватой.

Так низко и подло.

Бессилие — ещё одно гадкое чувство.

Просить, умолять, унижаться.

Требовать, чтобы меня любили как раньше.

На лице отца я видела лишь злобу.

Взглянув на него, покачала головой и отвернулась к окну.

— Что, больше сказать нечего? — кажется, даже такое моё поведение его не устраивало.

Но я снова покачала головой. Хотя…

— Жрец в храме, папа, часто говорит, что за всё нужно платить, — я снова повернулась к нему. — За предательство тоже, папа. Надеюсь, за него будет особенно высокая цена.

— Она ещё и дерзит, — рявкнул он и вышел.

Эта его жена с мерзкой девчонкой радостно побежали следом.

— Мне жаль, леди, — лекарь старательно исцелял рану.

— Господин Иерсан, я хочу, чтобы там остался заметный шрам, — прошептала, разглядывая небо за окном.

— Зачем? Вы вырастите в красивую молодую женщину, и такой изъян…

— Хочу, чтобы там был шрам. Большой, — настойчиво пробормотала. — Чтобы не забывать. Никогда не забывать… об этом дне.

… Душа заледенела. Я даже плакать не могла. Лежала в своей комнате и слушала, как там, под окнами, веселятся гости. Как играет музыка, смеются дети.

В доме был праздник, и никому не было дела до моего разбитого сердца.

Служанка, не смотря мне в глаза, собрала дорожный сундук. А после его унесли.

Я продолжала лежать, понимая, что это последний день в родном доме. Отец всё решил. Он поверил своей новой жене. Раз собрали вещи, значит, бабушка решила не вмешиваться. Ей нужен был внук, чтобы великий род магов продолжился. И ради этого она готова была пожертвовать мною.

Если бы я сейчас к ней пошла, расплакалась и попросила бы оставить меня здесь, то она отчитала бы. Ведь я должна в первую очередь думать о семье. О том, чтобы родителям было хорошо… А вернее, хорошо той, кто родит такого важного сына.

Как же я ненавидела этого ещё не родившегося братика.

Дверь тихо скрипнула, и я повернула голову.

Он стоял в проходе и виновато смотрел на меня. Такой красивый и мерзкий…

— Виола, — Джосеми опустил взгляд. — Мне сказали, что это не ты написала. Я хотел…

— Уйди вон, — выдохнула. — Ты трус и мерзавец. Ты такой же, как и остальные. Не мальчик и не дракон. Ты трусливая ящерица. Ты старший, и ты позволил так со мной поступить. Теперь меня выгоняют из родного дома, а ты будешь здесь жить. Или пришёл проверить, хороша ли моя комната? Что же, можешь её занять.

— Я не хотел этого, — он сделал шаг, но остановился. — Мы заигрались. Никто не думал, что этим обернётся. Никто.

— Пошёл вон, трусливая жалкая ящерица. Ты подлое ничтожество… И никогда тебе не стать достойным мужчиной. Драконом. Ты гнилой, со смердящей тщедушной душонкой. Ты не мужчина и никогда им не станешь!

Я заплакала, а он, опустив голову, ушёл…

… А утром мой мир обратился в руины. Отец даже не вышел проводить.

Карета увезла меня далеко и на долгие годы.

Глава 1

10 лет спустя

— Виола эрч Эмистер, — услышав свое имя, волнуясь, я вышла из длинного, ровного строя девушек и, гордо подняв голову, пошла на возвышение получать заветный документ об окончании учебы — диплом с отличием.

Мне было чем гордиться. Поднимаясь по ступеням, я поглядывала на своих учителей, которые все эти годы поддерживали меня, не позволяли пасть