Пока варится варенье - Ли Ан

Я чуть не подавилась.

— Что?

— Развод, спрашиваю? Или сама ушла?

— Он ушёл.

— Дурак, — сказала тётя Валя с такой лёгкостью и уверенностью, как будто лично его знала. — Ну и хорошо. Дурак — он и есть дурак. Ешь.

Я откусила пирожок. С капустой, тёплый, с хрустящей корочкой и мягкий внутри, и — я не знаю, как это объяснить — вкуснее любого пирожка, который я ела в жизни. Не потому что капуста была какая-то особенная. А потому что... что? Потому что на кухне было утро, и свет из окна падал на клеёнку в цветочек, и рыжая женщина смотрела на меня так, как будто я была её собственной внучкой, вернувшейся издалека.

— Хорошие, — сказала я.

— А то. — Тётя Валя просияла. — Это я с утра пораньше затеяла, как увидела машину вчера. Думаю — кто ж это к Зоиному дому приехал? А Лёня говорит — Мариночка, кто ж ещё. Зоя говорила, что приедет.

— Лёня?

— Почтальон наш. Лёня Тишкин. Он всё знает. Не в том смысле, что сплетничает — нет, он молчит как камень. Но знает. Письма-то он носит. А письма, Мариночка, они же многое рассказывают, даже если их не читать.

Она говорила, а я ела пирожки и слушала, и мир потихоньку выстраивался вокруг меня, как деревня на ладони: вот тут живёт дед Кузьмич, часовщик, «ворчливый, но золотой человек, руки — от бога», а вот тут был магазин, а теперь закрылся, а продукты привозят по вторникам и пятницам, а вот тут церковь, и батюшка отец Михаил, «толстый и добрый, как его кот», а вот тут площадь и каштан, а под каштаном — родник.

— Звонкий Ключ, — сказала тётя Валя. — Все остальные спрятаны, а этот — прямо на площади. Дети бегают вокруг него летом. А зимой он всё равно звенит подо льдом. Красиво звенит. Тоненько так.

— Я вчера слышала. Вечером. Какой-то звук воды.

— Ну вот. — Тётя Валя кивнула так, как будто это всё объясняло. — Слышишь, значит.

Я хотела спросить — «значит» что? — но тут из комнаты раздался звук, похожий на стон умирающего лося. Алиса. Проснулась.

Она появилась в дверях кухни — помятая, в огромной футболке, с выражением лица, которое ясно говорило: «Я ненавижу всё, включая утро, этот дом и всех людей в радиусе ста километров».

— Это кто? — спросила она, глядя на тётю Валю.

— Это тётя Валя, — сказала я. — Бабушкина соседка.

— Батюшки, Алисочка! — Тётя Валя встала и понеслась к ней, как крейсер к маленькой лодке. Алиса отшатнулась, но было поздно — её обняли, поцеловали в макушку и усадили за стол. — Ты ж маленькая была, когда приезжала! А сейчас — красавица. Ешь пирожки.

Алиса посмотрела на пирожки так, как будто ей предложили съесть скорпиона. Потом — на меня. Потом всё-таки взяла пирожок. Откусила. И я увидела, как у неё дрогнули брови — совсем чуть-чуть, вверх. Удивление.

— Нормальные, — сказала она. Для Алисы это была высшая похвала.

Тётя Валя ушла через час — с обещанием вернуться вечером «с борщом, а то у вас шаром покати». Когда дверь за ней закрылась, на кухне стало как-то пусто. Как будто кто-то вынес из комнаты половину мебели.

— Она всегда такая? — спросила Алиса. Она доедала третий пирожок и старалась, чтобы это выглядело так, будто ей всё равно.

— Не знаю. Наверное.

— Громкая.

— Да.

— Пирожки вкусные.

Я посмотрела на неё. Она посмотрела на меня. Ни одна из нас не улыбнулась — но что-то между нами сдвинулось. Совсем немного, как дверь, которую приоткрыли на щёлочку.

— Хочешь, покажу дом? — сказала я. — Я сама толком не смотрела.

Алиса пожала плечами, но встала.

Мы ходили по дому, и я показывала — хотя показывать мне было нечего, потому что я сама всё забыла. Вот зал, бабушка называла его «горницей», тут ковёр на стене (Алиса закатила глаза), тут сервант с хрусталём (Алиса закатила глаза дважды), тут фотографии в рамках — бабушка молодая, красивая, с тёмной косой; дедушка, которого я не знала (умер до моего рождения); мама — маленькая, в школьном переднике, серьёзная; и я — шестилетняя, с кривой чёлкой и ведром крыжовника.

— Это ты? — Алиса взяла фотографию. — Чёлка огонь.

— Спасибо.

— Не за что.

Второй этаж — мансарда, низкий потолок, окно на сад. Тут пахло яблоками, хотя никаких яблок не было. Алиса заглянула, и я увидела, как у неё шевельнулось что-то в глазах.

— Можно мне тут? — спросила она. — Ну, если мы тут... если мы тут задержимся.

— Конечно.

Она кивнула и ушла наверх, и я услышала, как она открывает окно и говорит «ого» — тихо, себе под нос, не для меня.

Я вернулась на кухню. Тарелка из-под пирожков была пустая — Алиса съела все, включая мои. На столе, кроме тарелки, лежали салфетка, сахарница и бабушкина тетрадка.

Я остановилась. Тетрадка лежала у края стола, толстая, в клеёнчатой обложке — такие были в девяностых, зелёные, с цветком на обложке. Я точно помнила, что вчера видела её на полке. На полке. Не на столе.

Может, задела, когда доставала чашки. Может, тётя Валя переложила. Может.

Я села и открыла.

Бабушкин почерк — круглый, аккуратный, с завитушками на заглавных буквах. Первая страница:

«Тетрадь рецептов. Начата в 1987 году. Продолжается».

Не «закончена». «Продолжается».

Я перевернула страницу. Рецепт вишнёвого варенья. Но странный. Ингредиенты нормальные — вишня, сахар, вода, — а дальше:

«Воду брать из Тёплого Ключа. Только утром, пока роса. Мешать деревянной ложкой по часовой стрелке. Думать о том, кому варишь. Не отвлекаться. Если мысли уходят — остановиться, выйти в сад, постоять босиком. Вернуться, когда сердце успокоится».

И на полях, мелко, другими чернилами:

«Для Наташи Головиной — у неё муж ушёл в августе. Три банки хватило».

Я перевернула ещё. Крыжовниковое варенье:

«Крыжовник собирать, когда сердце стучит спокойно. Если тревожно — не трогать, будет кислое. Воду из Гремячего. Мешать медленно, представлять, как человек делает шаг вперёд. Первый шаг — самый трудный, поэтому мешать долго».

И на полях:

«Для Лёни, когда он боялся сделать предложение Тане. Одной банки хватило. Танечка сказала «да»».

Я листала и листала. Яблочное с корицей — «чтобы вспомнить то, что забыл, но по чему скучаешь». Сливовое — «от бессонницы, но не обычной, а той, когда не спишь от стыда». Малиновое — «просто так, для тихого вечера, когда ничего не болит, но и не радует». Каждый рецепт — с названием родника, откуда брать воду. С заметками на полях — для