Северная сага. Белый Кречет - Вячеслав Калинин

шее и, похоже, что насмерть — кровь брызнула фонтаном, залив рубаху одноглазого, который уже подхватил тесак здоровой рукой и намеревался снова напасть на меня. Пришлось пырнуть его скрамасаксом в область живота. Кажется, печень ему пропорол. Темная кровь хлынула из раны, одноглазый осел на землю и медленно завалился навзничь, подергивая ногами. Светловолосый здоровяк в это время вылез из ручья и поднялся на ноги, но, увидев, что стало с его корешами, бросил топор на землю, упал на колени и взмолился:

— Прости меня, господин! Не убивай! Не признали мы, что ты воин! Брони с оружием у тебя нет, вот и подумали, что купец в лесу заплутал! Пощади!

— Лицом на землю! — закричал я в ответ. — Руки за спину!

Косматый бугай повалился на траву. Я содрал с него кушак, которым были подпоясаны его лохмотья, и связал ему руки. Веревкой с пояса умершего уже одноглазого стянул ноги пленника.

Убедившись в том, что остальные противники мертвы, а пленник надежно связан, я сел на поваленное дерево, пытаясь осознать, что произошло.

— Какого хрена вы на меня напали? — крикнул я здоровяку, пнув того ногой в бок. — Вы кто такие вообще?

— Холопы мы беглые, господин! Из Ладоги! — запричитал пленник. — Не убивай! Не признали мы в тебе воя! Думали, что купца заблудившегося пощипаем!

— Ты что несешь, мужик⁈ — воскликнул я, не понимая, о чем он говорит. — Какие холопы беглые? Какая Ладога?

— Рабы мы! Я боярина Доброжира холоп, а дружки мои — холопы князя Буривоя. Не убивай меня! Служить тебе буду!

Дурдом какой-то… Холопы, рабы, князья, бояре… Что здесь происходит? Он псих что ли, мужик этот? И эти дружки его мертвые, тоже психи? На меня с топором и тесаками зачем-то набросились. Что-то не сходится во всем этом. Так, надо посмотреть, что у них в карманах.

А карманов-то и не было. Одежда их была вовсе не современная — какие-то потертые портки из льняной ткани, рубахи из такого же материала, безрукавки кожаные и меховые, шапка эта дурацкая опять же… Обувь тоже странная — у двоих, включая пленника, кожаная, типа самодельных низких ботинок без шнурков, а на третьем вообще лапти какие-то с обмотками. Очень похожа их одежда на реконструкторскую, только сильно поношенная, местами заштопанная и замызганная, как будто они ее носят постоянно. И пованивало изрядно от них немытым телом.

На поясах небольшие кожаные сумочки с хозяйственной дребеденью, типа ложек деревянных, ниток с иголками, кресалами и трутом. В маленьких кисетах обнаружилось немного серебряных монеток, мелких и тонких, с арабской вязью. Я такие в музее видел, дирхемы они называются. Похожи на те, что я приобрел на фестивале, только старые и потертые.

Такое впечатление, что реконструкторы так заигрались, что с ума все посходили и в леса жить ушли. Хотя, слишком все натурально выглядит. И тут меня осенило.

— А какой сейчас год от Рождества Христова? — снова пнул я пленника.

Тот выпучил на меня глаза, явно не понимая, о чем я его спрашиваю.

— От кого год, господин? Что за христова? Не понимаю я тебя господин!

— В кого веруешь, спрашиваю тебя, мужик! Кто бог твой?

— Много богов у нас — и Сварог, и Мокошь, и Велес! Во всех верим, господин! А твой бог кто, господин?

— Перун — вот мой бог! — не особо задумываясь, ляпнул я первое, что в голову пришло.

— Так и знал, господин, что ты — воин, варяг! Прости, не признал, не увидел на тебе знаков Перуновых! Кабы были — мы б тебя десятой дорогой обошли! Не убивай! — снова заголосил пленник.

Я достал из-за ворота рубахи свою серебряную цепь, на которой висело Громовое колесо — знак Перуна. Этот крупный серебряный оберег я купил вчера на рынке у реконструкторов, понравился он мне очень.

— Этот знак? — спросил я пленника.

Тот приподнял от земли голову, взглянул на меня, зажмурился от ужаса, который живописно отобразился на его лице, и заскулил.

— Да успокойся ты! — поморщился я и убрал оберег с цепью обратно под рубаху. — Не буду я тебя убивать. Пока. Слово даю. Расскажи мне, как звать тебя и где мы находимся!

— Звать меня Беляй. Я был холопом у ладожского боярина Доброжира. Сбежал я от него, — пленник вздохнул и продолжил свой рассказ. — Извел боярин двух братьев моих старших, одного плетью запорол до смерти, второго копьями закололи дружинники его. Мы втроем у боярина конюхами были, у него большая конюшня — на продажу он растит коников. Так вот увели воры с конюшни жеребца-трехлетку вороного, дорогого очень, а боярин решил, что это мы его продали. Так мы с братьями из рядных холопов в обельных превратились.

— А это не вы коня украли? — полуутвердительно спросил я.

— Нет, господин! Мы никогда чужого не брали! Подпоили нас людишки трактирщика Жилы, зелья нам в пиво подсыпали сонного, вот мы и проспали вора. А как братьев моих боярин погубил, и мне пригрозил смертью, я из сарая запертого ночью через крышу соломенную вылез, да и сбежал в лес. Далеко от Ладоги ушел. Так и живу уже два года. Весной, как снег сошел, этих двоих встретил, — кивнул Беляй на трупы. — Промышляли они разбоем здесь на тропках лесных, да на дороге, беглые княжьи людишки. Так и остался с ними, решил, что все равно пропадать теперь.

— Что-то ты врешь, как мне кажется! — сообщил я ему свои мысли. — Ты же над ними главный был, я видел!

— Не вру, господин! — Беляй замотал головой. — Главный был я, твоя правда, они глуповаты совсем, без ума грабили всех подряд и убивали, попались бы они скоро княжьим людям. Я их придерживал от смертоубийств лишних. И прятаться помогал по уму. Мы с братьями рядом с воями росли, видели, чему их с детских учат, сами понемногу учились, пока никто не видит. А эти двое всю жизнь в княжьем свинарнике прожили, бестолковые, убили купца заезжего, на серебро польстившись, и сбежали.

— Где вы обитаете теперь?

— Здесь недалеко землянка моя, там и жили все вместе.

— А Новгород далеко от Ладоги стоит? — решил уточнить я.

— Новый город? А что за город такой? Большой? Не слышал про такой, рядом с Ладогой нет городов больших! — Беляй явно