Обыкновенные монстры. Из пыли и праха - Дж. М. Миро

— На то есть свои причины, — ответил он загадочно.

Некоторое время Комако сидела молча, размышляя над его словами. И вдруг ее осенило. Он надеется скормить ее другру, если тот вновь появится! Она должна отвлечь монстра, пока мистер Бэйли будет убегать.

Между тем мистер Бэйли отложил шляпу и, переплетя покрытые шрамами пальцы, спокойно сидел.

— Ваша мисс Дэйвеншоу на уроках в Карндейле не рассказывала вам о Темном Таланте?

— Наши занятия досрочно прервали.

Он небрежно улыбнулся. В его улыбке не ощущалось ни капли доброты.

— О нем говорится в старом пророчестве, которое сделал древний глифик, очень могущественный. Глифик, предвидевший падение королевств, предсказавший возвышение Карндейла с его орсином. Глифик настолько древний, что его плоть стала мечтой о плоти.

Он немного помолчал со странным выражением лица.

— Хочешь знать, о каком глифике идет речь?

— Попробую догадаться. Об испанском?

— Да, как раз о том существе, к которому мы едем.

Комако невозмутимо потерла зудящие из-за сыпи ладони.

— И о чем же говорилось в пророчестве?

Проведя языком по пересохшим губам, мистер Бэйли продолжил:

— О том, что однажды родится талант, отличный от всех остальных. Живое дитя из мира мертвых. Дитя, которое разрежет миры, словно ткань, перекроит их заново и обречет на гибель все таланты.

— И это все?

— Шутить изволите? Это пророчество широко известно.

— Как и сказка про трех поросят. От этого она не становится правдой.

— Я, мисс Оноэ, стыжусь своей роли в том, что произошло в Карндейле. Более, чем вы можете представить. Но в одном я уверен: Темный Талант — погибель для нас всех.

— Марлоу никакое не воплощение пророчества, — сердито сказала Комако. — Он просто ребенок. Был ребенком. Хорошим.

— Был? — переспросил мистер Бэйли после небольшой паузы.

— Ну или есть. Был и есть. И не делайте из него козла отпущения за ваши с доктором Бергастом грехи. Может, это Бергаст — Темный Талант. А может, и я…

— Доктор Бергаст верил, что…

— Откуда такая уверенность? — с раздражением прервала она его. — По всей видимости, он вам многое недоговаривал, иначе сейчас вы были бы менее уродливы.

Она указала на его ожоги и поврежденный глаз.

— А ты выросла жестокой, — холодно процедил мистер Бэйли.

— Я научилась приберегать свою доброту для тех, кто ее заслуживает, — ответила Комако.

В Кордове они купили билеты до Малаги и сели на последний дневной поезд, а в Малаге вышли уже в непроглядной темноте. Мистер Бэйли поднял воротник пальто и низко надвинул шляпу, чтобы скрыть свои шрамы, но вокруг и так почти никого не было. Комако ощутила смутное чувство вины за сказанное в вагоне, но тут же разозлилась на себя. Он не заслужил ничьей жалости, а уж ее тем более. В тихом зале ожидания на деревянной скамейке сидела маленькая японка со сложенным зонтиком, а рядом с ней ее гувернантка. К ним подошла испанка и заговорила с ребенком по-испански. Комако не сводила с них глаз. Она давно не видела никого, кто был бы похож на ее сестру Тэси. Она вспомнила скрип старого деревянного театра в Токио, запах пыли и помоев, блестящие в свете очага глаза сестры. Топот ее маленьких ножек по коридору.

Переночевав в придорожной гостинице, поздним утром они нашли повозку с кучером, которому заплатили за поездку на север по прибрежной дороге. Дождь не прекращался. Измученная Комако, прислонившись к борту повозки, пыталась уснуть. Мистер Бэйли наблюдал за дорогой, а она вспоминала о том, что было давным-давно, и о том, что она потеряла.

Однажды они с Тэси, совсем маленькие, нашли в гардеробе приютившего их театра маленькие кимоно, почти их размера, — кимоно, отороченные нежно-голубым и белым, такие шелковисто-мягкие на ощупь. Задорно хихикая, они помогли друг другу нарядиться, вышли в шумный город, сжимая в кулачках несколько сэкономленных монет, и в золотистом свете дня проделали весь путь до Садзаэ-до, чтобы посмотреть на гору Фудзи, как и другие дети. Как будто у них были мать и отец, которые любили их, баловали и дарили им красивую одежду. Наверное, тогда была весна, ведь в воздухе парили белые лепестки.

Тэси крепко сжимала ее руку, пока они входили в ворота, пересекали храмовые сады, поднимались по винтовой лестнице на третий этаж и смотрели через болота на огромную величественную гору, наслаждаясь неземной красотой. К уголкам губ улыбающейся сестренки прилипли кусочки купленных ими по дороге красных нори. На всю жизнь Комако запомнила сладость и неизбывную доброту того момента. И сейчас, трясясь в повозке, она крепче сжимала кулаки, пытаясь удержать его перед своим мысленным взором.

Когда они подъехали к расположенному у подножия Сьерра-Кабрера Мохакару, начинало вечереть, но и в сумерках деревня с белеными домами и извилистыми улочками выглядела прекрасной. Спокойной, древней, неизменной. Несмотря на время года, на балконах росли цветы и зелень. Каменные мостовые были изрезаны веками проточенными следами тележных колес. Повозка остановилась на небольшой площади.

Возница привез их к обещанному ночлегу — небольшому зданию с толстыми стенами и садом. Привязав лошадь у входа, он уверенно вошел в дом, как будто бы жил там. Хозяйка — вдова во всем черном, приземистая и серьезная, — увидев Комако с мистером Бэйли, покачала головой и о чем-то быстро заговорила по-испански. По-английски она не знала ни слова, а ее речь Ко разобрать не могла. Женщина тут же проводила мистера Бэйли в комнату в задней части дома, а Комако показала на спальню в передней части, не переставая бормотать, пока зажигала лампы и готовила постели.

Ко поняла, что очень устала, а следующий день обещал быть еще более утомительным. Вместе с мистером Бэйли и возницей она уселась ужинать за стол, на который хозяйка выставила горшок со смешанными с оливковым маслом луком и красным перцем, курицу на керамическом блюде и креветки. У нее хватало сил лишь уныло кивать, как кивал и мрачный, нависавший над всеми мистер Бэйли. Ей было уже все равно. Затем Ко быстро скинула ботинки с перчатками, забралась в кровать и потушила лампу. Чуть позже в комнату вошла старая вдова со свечой, разделась за комодом, застегнула ночную рубашку до подбородка, поклонилась прибитому к стене распятию и, ни слова не говоря, задула свечу и легла в кровать рядом с Комако. Ее волосатые ноги были холодны как лед.

Посреди ночи Комако открыла глаза и увидела, что над нею склонился мистер Бэйли. Босой и в ночной рубашке, он наблюдал за спящими. Какое-то время она лежала очень тихо, не шевелясь и не раскрывая глаз, чтобы убедиться в том, что ей это не приснилось, а потом прошептала:

— Вы ошиблись комнатой,