Арфа Королей - Вячеслав Бакулин

точно два изваяния, пока солнечный свет не прогонит без остатка ночные тени, позволяя утреннему ветру играть волосами и краями плащей, путать лошадиные гривы и султаны на шлемах. А потом вдруг, словно почувствовав что-то, одновременно подаем возницам знак, и поводья легким поцелуем прикасаются к блестящим конским спинам, бросая колесницы навстречу друг другу.

Они сближаются, проходя впритирку, почти соприкасаясь ступицами колес. Резко останавливаются, заставляя коней протестующе заржать. И мы впервые смотрим друг другу в глаза. Без ярости. Без страха. Без упрека.

Без надежды.

– Каким оружьем сразимся мы сегодня?

Мой голос ровен и спокоен. Кажется, что я приехал на дружескую пирушку, и выбор стоит между несколькими сортами хмельного. Только вот не будет сегодня ни золотистого меда, ни темного пива, ни мутной браги. Не под стол, отсыпаться, упадет проигравший, и не вино из кубка хлынет на землю, пятная ее алым.

Он пожимает плечами и так же спокойно отвечает:

– Тебе решать. Я выбирал накануне.

– Тогда револьверы. – Я мгновение размышляю, а потом заканчиваю: – Несамовзводные. В режиме быстрой стрельбы.

Левая бровь брата слегка приподнимается, а на губах появляется тень улыбки:

– Это мне по душе, амиго. И верно, к чему затягивать? Ведь…

Его возница – как, впрочем, и мой – слишком хорошо знает своего бойца. Не дожидаясь приказа, он легким движением поводьев направляет колесницу вперед, обрывая фразу. Впрочем, она мне хорошо известна.

«Ведь очень скоро все начнется заново…»

* * *

В моих глазах – расплывчатое багровое марево. В моем мире больше нет звуков и только три запаха: пыль, сгоревший порох и кровь. Мой мир кружится, то и дело норовя встать на дыбы. Покачиваясь на широко расставленных, и все же таких нетвердых ногах, я разжимаю липкие окровавленные пальцы. Мой «Кольт-Миротворец» с пустым барабаном падает на землю. Очень хочется последовать его примеру и вытянуться рядом с неподвижным телом брата. Закрыть усталые глаза и позволить блаженному беспамятству ненадолго унести себя прочь.

Но нет. Долг превыше всего.

Тяжело опускаюсь – ладно, кому я вру? – валюсь на одно колено. Упираюсь в землю дрожащей рукой, с трудом удерживая себя в вертикальном положении. Густые бусины крови тяжело и часто падают в пыль.

Топот. Стук. Скрип. Звяканье. Фырканье.

Звуков по-прежнему нет. Все это я ощущаю не слухом – кожей, костями, жилами. А может, это просто старая память? Ведь после боя всегда происходит одно и тоже. Сейчас возница спрыгнет с колесницы, подойдет ближе и скажет…

– Господин…

Да. Я все знаю, друг мой. Ведь это происходило уже тысячи раз.

Вот и теперь я подожду еще мгновение, чтобы «русские горки» в голове хоть немного замедлили свой безумный бег, потом протяну руку и закрою брату глаза. Счастливый Сизиф! Ты с твоим камнем даже представить себе не можешь, как это тяжело. Несмотря на то что после этого короткого движения исчезнет боль, и я встану на ноги, невредимый и полный сил, как до начала поединка. А может, именно поэтому.

Потом мы с возницей перенесем брата в колесницу и медленно, не спеша, поедем к реке, чтобы омыть его раны и переодеть тело в чистую красивую одежду. А потом я сяду рядом с ним, слишком опустошенный для любого человеческого чувства, и буду ждать, пока не опустится солнце. И с его последним лучом веки брата дрогнут, а потом широко распахнутся. Первый вздох будет судорожным и больше похожим на всхлип, и мне, как всегда, безумно захочется обнять его, прижать к себе, ощутить удары его снова бьющегося сердца. Но я, как всегда, останусь недвижим до тех пор, пока он не приподнимется на локте, не встанет, все еще слегка пошатываясь, как неожиданно разбуженный посреди ночи, и тяжело не побредет к реке.

Он встанет у самой кромки воды, запрокинет голову к небу, раскинет руки и будет стоять так долго-долго, беззвучно шевеля губами – то ли молясь, то ли ругаясь последними словами. А потом посмотрит на меня вполоборота, широко улыбнется и скажет: «Привет».

И до утра все будет как прежде. А утром…

Рука моя уже тянется к лицу брата, и в этот момент звучит:

– Господин… пора. Бой окончен. Ты победил.

Я вздрагиваю от неожиданности, и пальцы ложатся на цепочку со смертным жетоном брата. Все тело будто пронзает сильнейшим электрическим разрядом, заставляя его выгнуться дугой.

– Господин?

Мне кажется, или в голосе возницы звучит несвойственное ему замешательство?

– Окончен… говоришь? – с трудом ворочая сухим, как старая подметка, языком, хриплю я. – Ну уж… нет. Этот долбаный бой… не окончится… пока не окончится… совсем…

– С-совсем?

Нет, не кажется. Теперь к замешательству добавляется страх. Неизвестно почему, он вселяет в меня уверенность.

Широко раскрытые глаза брата смотрят в небеса, и я читаю в них ответ на свой незаданный вопрос. Снять цепочку удается только с третьей попытки. Помедлив немного, я решительно надеваю ее на себя.

Встать тоже получается не сразу: боль от ран, слабость, головокружение никуда не делись. Пошатываясь и загребая песок левым сапогом, как разбитый инсультом старик, я бреду к колеснице. Объятому суеверным ужасом вознице в самый последний миг удается посторониться, чтобы избежать столкновения. Я заваливаюсь вперед, заскрипев зубами при ударе сломанными пулями ребрами о днище боевой повозки. Несколько секунд лежу лицом вниз, пережидая приступ дурноты и головокружения. Потом, вцепившись руками в борта, рывками затаскиваю непослушное тело внутрь. Снова отдыхаю. Поднимаюсь сперва на колени, а потом и на ноги.

– Чего… смотришь? – хриплю в побледневшее лицо возницы, который, не дыша, смотрит на меня снизу вверх. – Думаешь… не сумею?..

Внезапно это лицо озаряет несмелая улыбка. Ни слова ни говоря, он одним прыжком оказывается рядом, заняв свое место. Рука, сжимающая поводья, как всегда крепка, а в голосе слышится гордость и восхищение:

– Куда же поскачем мы ныне, господин мой Пёс?

– Нетрудно сказать, друг Лаэг! – торжествующе рычу я, грозя солнцу молнией о пяти зубцах. – Вперед! И только вперед!

* * *

Их войско движется вперед не спеша. Могучее. Несокрушимое. Неисчислимое.

Моя колесница мчится, почти не касаясь земли, и хлопья пены летят с хищно оскаленных морд коней, как пригоршни снега.

Мы останавливаемся по обе стороны брода одновременно.

– Слава тебе, о Фер Диад, сын Дамана, сына Дайре, храбрейший воин из Фир Домнан! – воздев руки, торжественно провозглашает Дорн, главный друид короля, способный силой слов своих заставить птицу позабыть о полете и превратить труса в героя. – Отныне никто не препятствует нам, и окончена великая битва, ведь сражен твоей рукой сам неистовый Пёс Муиртемне – Сетанта, сын Суалтайма,