Красная Грива - Лана Фурман

теперь занимает внушительная поленница для будущего костра. И словно по незримому сигналу, в тот миг, когда первые языки пламени с сухим треском взвиваются к небу, несколько женщин запевают. Их голоса, сильные и слитные, подхватывают мелодию, и пространство вокруг костра преображается, наполняясь древней, завораживающей магией. С первых же нот становится ясно: поют они не впервые. Их голоса, отточенные годами, сплетаются в идеально слаженный хор, от которого по коже бегут мурашки.

Мы с Никой, в своих венках, прижимаемся друг к другу, плечом к плечу, пока бабушка раздаёт свои сплетённые венки знакомым. Те благодарно улыбаются и, надев их, легко вливаются в зарождающийся хоровод, что медленно закручивается у огня.

Я вслушиваюсь в слова песни — незнакомые, но отзывающиеся смутным эхом где-то в глубине души. Вся атмосфера очаровывает. Даже волшебство новогодней ночи меркнет перед тем, что я чувствую сейчас. Сама земля под ногами поёт свою древнюю, вечную песню, и я, наконец, начинаю её слышать. Словно в груди натянули струну, и она внезапно зазвучала в унисон с этим хором.

«Ты, ветер-ветрило,

С горы наносило,

Ты открой, поведай мне —

Кто стоит в огне?

А кто ведал про траву,

Тот с землёю заодно,

А кто слышал тишину —

Той и ночь светла!

Ты, тропа-судьбинушка,

Сквозь туман и льдинушка,

Ты веди, не подведи —

К светлой доле отведи.»

Бабушка мягко берет меня за руку и увлекает в хоровод, а я, не отпуская, тяну за собой Нику. Слов не знаем, но это и не важно. Мы кружимся в общем потоке, а песня становится всё громче от новых голосов. Ритм баяна и балалайки ускоряется, и вот уже весь хоровод подпрыгивает и приплясывает.

«А кто силой наделён,

Тот с природой заодно́,

Словно ветер в чистом поле,

Словно корень под землёй.

Ты, ветер-ветрило,

С горы наносило,

Ты открой, поведай мне —

Кто стоит в огне?

Не в огне он стоит,

А душой горит,

Стал ветром, стал звездой,

И с судьбою и с тобой!

А кто с правдой не соврёт,

Тот свой крест как клад несёт,

Не боится ни грозы,

Ни людской худой слезы.»

Шёпот Ники пробивается сквозь гул:

— Вон там, возле дяди Миши с баяном… Марк, младший брат Артёма.

Мой взгляд скользит за пределы хоровода и сразу находит мальчика с такими же иссиня-чёрными волосами, как у брата. Но если Артём обычно прячет взгляд, то глаза Марка горят весельем, как две озорные звезды. Он переминается с ноги на ногу, его резиновые сапоги явно просятся в пляс, но он лишь смущённо отбивает такт, не решаясь присоединиться.

Когда я, кружась, проплываю мимо, наши взгляды сталкиваются. Марк вдруг оживает, тычет в мою сторону пальцем и выкрикивает:

— Это же ты!

От его возгласа на мне мгновенно фокусируется десяток любопытных взглядов. Щёки пылают. Артём что-то наговорил ему обо мне?

Неловкую паузу Ника встречает сдержанным смешком:

— Кажется, сегодня ты — главная звезда вечера.

Но в следующее же мгновение с её лица слетает улыбка, а голос становится приглушённым и таинственным:

— А вон та женщина… с красным платком на плечах. — Она едва заметно указывает куда-то в толпу. — Это Петровна.

Я бросаю взгляд в том направлении и впервые вижу её. Под венком из одуванчиков — светлые, с проседью волосы, лицо в морщинах. Глаза слегка заплывшие, подёрнутые дымкой. Её взгляд, полный немой злобы, раз за разом находит мою бабушку.

Меня снова накрывает волной гнева. Сначала её сын творит дикость, а потом она же, защищая его, идёт жаловаться на Артёма! И сейчас смотрит на бабушку, будто это она во всём виновата.

От ярости я нечаянно сжимаю ладонь, в которой лежит рука Ники.

— Ай! — взвизгивает она.

— Извини, — срывается мой шёпот.

Мне становится невыносимо находиться с этой женщиной в одном пространстве. Я отворачиваюсь, и в голове рождается жестокая мысль: вот бы сейчас появилась Дара и напугала Петровну так, чтобы та навсегда забыла имя моей бабушки.

— А Матвей здесь? — спрашиваю у Ники.

Она быстро оглядывается по сторонам, и я понимаю — его точно нет среди кружащихся.

— Не вижу. Возможно, не пришёл, — её голос звучит сдавленно, будто она боится быть услышанной. — Мы можем отойти?

Киваю. Как раз в этот момент песня смолкает, уступая место новому, не менее древнему ритуалу. Люди по очереди начинают подходить к огню — с потертой рубахой, детской распашонкой, связкой засохших трав.

Я осторожно отпускаю руку бабушки. Та поворачивается ко мне, и в её глазах отражается не только пламя костра, но и глубинное понимание происходящего. Она наклоняется, и её шёпот ложится прямо в душу:

— Это вещи болеющих. Так избавляются от хвори — отдают её огню, чтобы дотла выгорела.

Я заворожённо наблюдаю, как люди по очереди бросают свои ноши в жадные языки пламени. Кто-то шепчет заговорные слова, вглядываясь в самую сердцевину жара, кто-то молча крестится. А женщины из хора тихо напевают — уже без слов, одни гласные, тягучие и печальные, помогая огню вытягивать боль из тлеющих вещей. От этой веры, такой искренней и всеобщей, захватывает дух. Кажется, что каждый шёпот, каждое пожелание здоровья, доверенное костру, поднимается с дымом и растворяется в тёмном небе — чтобы непременно сбыться.

Я прикасаюсь к бабушкиной руке:

— Мы с Никой ненадолго. Поблизости.

— Не заходите далеко в лес, — её голос звучит мягко, но в нём слышится стальная нить предупреждения. — Ночью пространство меняется. Заплутать — раз плюнуть.

И вновь хор подхватывает песню, заливая ночь голосами и замыкая круг, из которого мы с Никой выскальзываем в прохладную темноту, подальше от жара костра.

— Ого, смотри… — отойдя на несколько шагов, замечаю, что окончательно стемнело. Небо, усыпанное звёздами, похоже на чёрный бархат, усеянный крошечными алмазами.

— Да-а… — протягивает Ника. — В городе такого не увидишь. Всё пространство забивает эта… световая грязь.

Мы несколько минут стоим, запрокинув головы, очарованные мерцающим пологом над головой. Тишину между нами наконец прерывает Ника, словно собравшись с мыслями.

— Саш… Насчёт Дары.

Внутренне вздрагиваю, хоть и ожидала этого.

— Где она сейчас? — её голос тихий, но напряжённый.

Замираю, прислушиваясь к пустоте в собственной голове. Ни намёка, ни шёпота.

— Не знаю точно, — наконец признаюсь, кусая губу. — Я чувствую нашу связь… но она какая-то тусклая.

— То есть… она просто бродит где-то сама по себе? — в голосе Ники нарастает тревога.

— Она ушла с определённой целью… к Артёму, — голос сам по себе снижается до шёпота.

— К Артёму? — Ника резко поворачивается, и в её глазах — неподдельный страх. — Но зачем?

— Это… сложно