Лики зазеркалья - Варвара Кислинская

И перспектива эта меня не пугала. Я привыкла отвечать сама за себя лет с четырнадцати. Именно тогда умерла бабушка, а мама никогда ни за кого особенно отвечать не стремилась. Моя жизнь мне нравилась. А в последнее время, когда из нищей школьной делопроизводительницы я стала обеспеченной продавщицей в дьюти-фри магазине, я и вовсе перестала желать для себя чего-то лучшего.

- Привет, красотка!

Поубивала бы шефа за такое обращение!

- Привет, Игорь, привет, Инна.

Сменщица уже надевала куртку. Еще бы! Кому охота задерживаться на работе!

- Хорошо выглядишь, Рена, - нет, он точно надо мной издевается! И так каждый раз, - Иди, принимай кассу.

Я нырнула за прилавок. Инна попрощалась и убежала. Не успела за ней закрыться дверь, как вошла посетительница. Я аж застыла. Блин, ну какая красавица! Словно в огне горит. Женщина, не задумываясь, подошла к стеллажу со стеклом Сваровски, с минуту разглядывала витрину, потом уверенно показала пальчиком на огромный хрустальный шар. Я пихнула Игоря локтем, но вместо того, чтобы начать пялиться на эту офигенную женщину, он что-то пробормотал и просочился в подсобку.

Я вышла из-за прилавка, открыла стеллаж, взяла шар и посмотрела на посетительницу. Аж глазам больно! Она кивнула. Я отнесла шар на стойку и бережно упаковала. Потом приняла плату. Пять штук зеленых, как с куста. Красавица взяла свою покупку и, так и не сказав ни слова, выплыла из магазина.

И тут вернулся шеф.

- Ого! А это что? – он уставился на деньги у меня в руках.

- Выручка, - гавкнула я. - Ты чего смылся и не поглазел на нее?

- На кого? – не понял Игорь.

- Да на даму эту. Совсем ты, Игорь, нюх на женщин потерял. Меня красоткой обзываешь, а на такую куколку и не взглянул.

- Черт, что, правда?

- Ну, да! Я же специально тебя пихнула.

- А я и не заметил. А тебе точно не привиделось?

Я помахала у него перед носом пачкой баксов. Он хмыкнул и вывалил на прилавок коробки.

- Все, дальше сама. Я пошел.

Нет, вот разве не тормоз, а? Я принялась раскладывать товар по полкам.

Вот такая работа. И чего лучшего может желать для себя двадцатидевятилетняя девственница, стандартная в своей закомплексованности, некрасивости и бесталанности. Хотя, наверное, закомплексованность нужно поставить на последнее место, ибо она есть следствие двух предыдущих факторов, а именно того, что я некрасива и бездарна во всем, за что ни берусь. Ну, кроме рутинной работы, разве что. А рутинная работа в этом мироздании как раз и предназначена для некрасивых старых дев, для таких вот стандартных теток, вроде меня, без скелетов в шкафу и без будущего. Единственное, что во мне есть нестандартного – это имя.

Вот взять, к примеру, Иринку: эдакое редчайшее сочетание недюжинного ума и цепкой памяти с платиновыми волосами и ногами от ушей. И школу она на медаль закончила, и универ на красный диплом, и по-английски, в отличие от меня, шпарит, как на родном, и к двадцати пяти годам стала менеджером всего этого караван-сарая, да еще и замуж вышла по большой, светлой и романтической, как в сказке, любви за самого настоящего принца на белом «Мерседесе». А имя у нее самое обыкновенное. Иринкой ее называю только я. А так Ира, Ирочка. Ей не подходит. Мне кажется, только имя Иринка в малой степени отражает, какой это звонкий, светлый человек.

А я – Рената. Звучит, правда? Вот откуда, спрашивается, забрела матушке шальная мысль так назвать дочку? И ведь не сознается!

Вообще, моя матушка – это нечто! Она до сих пор твердо уверена, что нас за сестер принимают. Это, наверное, я так плохо выгляжу. М-мдя! Плохо-то, плохо, но ведь не на семьдесят! Маменька-то на все свои смотрится. Но ее спросить – она юна и прекрасна. Хотя, фигурка у нее такая, что даже Иринка завидует. А я и в двадцать смотрелась на «под тридцать», и сейчас так выгляжу, да и к сорока, наверное, не изменюсь. Порода такая. Еще бы знать в кого. Маменька из личности моего биологического отца тайну мадридского двора делает. Про породу мне бабушка говорила, еще когда жива была. Но, кто мой отец, и она мне не сообщила. Правда, мне тогда лет тринадцать было. Побоялась, наверное, взбрыков с моей стороны. Пубертат все-таки. К тому же у меня тогда Великая Неразделенная Любовь приключилась, так что, взбрыки вполне могли иметь место быть. Больше мы к этой теме так и не вернулись. А потом она умерла. А маменька молчит, как партизан. Да оно мне, честно говоря, не очень-то и надо. Отца у меня не было и нет, а донор спермы как-то мало трогает. Вот только на счет породы интересно. Нет, ну, правда, в кого я такая квадратная получилась?

Мама высокая и стройная, русая (теперь-то уже седая) и голубоглазая. Бабушка такая же была. А я... Вот вы же видели Шер? Так вот, мы с ней похожи, как две горошины из одного стручка. Причем «из одного стручка» здесь понятие ключевое. Когда раскрываешь такой стручок, в середине у него наливные круглые горошины, а те, что ближе к черенку – маленькие, сморщенные и как бы квадратные. Вот так и мы. У меня черные вьющиеся волосы, но у Шер они смотрятся роскошной гривой, а у меня, как воронье гнездо. У нее тонкий аристократичный нос с горбинкой, а у меня – точно такой же формы, но рубильник. У нас даже разрез глаз одинаковый, вот только мне ее ресниц не хватает. Они у меня короткие и прямые, так что такого томного взгляда, как у Шер, мне в жизни не добиться.

А про фигуру и говорить не стоит. При росте сто шестьдесят сантиметров я вешу восемьдесят два килограмма. Вы думаете, я толстая? Ни фига. Ни грамма жира. Костяк такой. Плечи, как у молотобойца, плавно перетекают в почти отсутствующую талию и такой же ширины задницу. Бюст нормального третьего размера просто теряется на фоне бочкообразной грудной клетки. К тому же ноги у меня короткие. А еще я совершенно неспортивная. Я плохо бегаю, не способна удержать равновесие на велосипеде, а плавать вообще не умею. Я воды боюсь. Ну, не то, чтобы воды, но