Любимая таю императора - Вера Ривер

Сегодня среда? Или четверг? Путаюсь.

Развязываю пояс. Руки деревянные, непослушные. Раздвигаю полы дешевого кимоно. Под ним ничего — белье для таких, как я, непозволительная роскошь.

Грудь маленькая. Два зеленых персика, как говорит господин Кана. Когда трезвый. Когда пьяный, говорит другое. Хуже.

Стою. Считаю удары сердца. Сорок три. Сорок четыре.

Нана встает. Подходит ближе. От неё пахнет жасмином и чем-то еще. Дорогим. Недоступным. Счастьем?

— Смотри-ка, — её палец — холодный, неожиданно холодный — касается точки над моей левой грудью. — Родинка. На том же месте.

Смотрю вниз. Родинка. Всегда была. Маленькая, темная, похожая на муху. Господин Ямада сказал однажды, что она портит весь вид. Как муха в тарелке супа.

— Знаешь, что это значит? — спрашивает Нана.

Мотаю головой.

— Родинка удачи. У женщин с такой отметиной особая судьба.

— Да уж, особая, — бормочу, запахивая кимоно. — Особенно удачная. Прямо императрицей стану.

Мужчина фыркает в чашку. Нана улыбается — не губами, глазами.

— Кто знает, — говорит она загадочно. — Я вот начинала в месте похуже этого.

Похуже? Куда уж хуже? Впрочем, молчу. Завязываю пояс. Криво. Перевязываю. Еще кривее.

— Оставь, — машет рукой Нана. — И так сойдет.

Кланяюсь. Пора уходить. Хватаю поднос.

— Постой, — мужчина встает. Высокий. Выше, чем казалось. Лезет в складки хакама. Достает кошелек. Кожаный, с золотой застежкой. Такой стоит больше, чем я зарабатываю за месяц.

Достает монету. Серебряную. Настоящее серебро, не медь с напылением.

— Возьми.

— За что? — глупый вопрос. За все дают. За молчание особенно.

— За чай. За честность. За родинку удачи, — он почти улыбается. Почти. — И не беспокой нас больше этой ночью. Что бы ни услышала.

Беру монету. Холодная. Тяжелая. Настоящая.

— Не буду беспокоить, — киваю. — Даже если крышу снесет.

— Умная девочка, — говорит Нана. — Проживешь долго.

Выхожу. Закрываю сёдзи. Плотно.

Стою в коридоре. Монета жжет ладонь. Или это мне кажется? Разжимаю кулак. Смотрю. На одной стороне дракон. На другой — иероглиф. "Удача". Надо же.

Из комнаты доносится смех. Тихий, интимный. Потом молчание. Особенное молчание. В котором слышно все.

Серебряная монета в кулаке. Родинка удачи над грудью. И странное чувство, будто этой ночью что-то изменилось. Или изменится. Или уже меняется, просто я еще не знаю как.

Нужно уйти. Обещала же.

Но ноги не слушаются. Прирастают к полу, как грибы к гнилому дереву.

Любопытство грызет изнутри. Сильнее, чем раньше. Теперь я видела их близко. Разговаривала. Она трогала меня — палец на родинке, холодный, как утренняя роса.

Оборачиваюсь. Сёдзи закрыта. Но не до конца — щель шириной в мизинец. Они не заметили? Или оставили специально?

Крадусь обратно. Восемь шагов. Девять. На десятом замираю.

Та же дырочка в бумаге. Приникаю глазом.

Они целуются.

Не так, как целует меня господин Кана — влажно, торопливо, словно боится, что я убегу. Хотя куда мне бежать?

Это другое. Медленное. Глубокое. Она держит его лицо в ладонях — бережно, как держат дорогой фарфор. Он зарывается пальцами в её волосы.

Шпильки падают на татами: жемчужная, нефритовая, черепаховая. Тихий перестук, как дождь по крыше.

Отстраняются. На губах Наны — влага. Блестит в свете свечей.

Она тянется к чайнику. Наливает. Подносит чашку к губам. Пьет медленно, не отводя от него взгляда. Пар поднимается, окутывает лицо дымкой.

А потом...

А потом она ставит чашку. Опускается ниже. Развязывает его пояс — ловко, привычно, будто делала это тысячу раз. Наверное, так и есть.

Он откидывается на локти. Хакама сползает. Под ней — ничего. Его... его орган. Я видела много таких. Но не таких. Не таких... красивых? Странное слово для этой части тела. Но другого не подберу.

Нана наклоняется. Волосы скользят по его бедрам — черный шелк по белой коже. Берет в рот.

Весь.

Одним движением.

Я таращусь. Рот приоткрыт. Дышу часто, поверхностно. Как собака в жару.

Она двигает головой — медленно, ритмично. Вверх-вниз. Вверх-вниз. Её горло... что-то происходит с её горлом. Будто она глотает. Но не глотает. Что это за техника?

Господин Кана заставлял меня делать это. Быстро, грубо. Я давилась, плакала. Он смеялся — говорил, что слезы делают меня красивее.

Но Нана не плачет. Она... наслаждается? Притворяется? Её глаза закрыты. На лице — выражение блаженства. Или мастерство притворства?

Мужчина откидывает голову назад. Кадык ходит вверх-вниз. Рука ложится на её затылок — не давит, просто лежит. Пальцы перебирают пряди.

Между ног становится жарко. Мокро. Сжимаю бедра. Не помогает. Жар расползается выше... в живот, в грудь. Соски твердеют, трутся о грубую ткань кимоно.

Что со мной? Это не то возбуждение, что бывает по утрам, когда снятся странные сны. Это другое. Острее. Больнее. Слаще.

Прикусываю костяшку пальца. До боли. Чтобы не застонать.

Нана отстраняется. На губах блестит влага — не от чая. Облизывается. Медленно, демонстративно. Как кошка после сливок.

И тут...

Мужчина поворачивает голову.

Смотрит прямо на меня. В дырочку. В глаз.

Видит.

Но это не главное. Главное — его лицо.

Оно... меняется. Плывет. Будто восковая маска тает от жара свечи. Глаза становятся красными — не карими, не черными. Красными, как кровь. Как закат в день казни. Изо рта... клыки? Или тени так падают?

Сердце останавливается. Потом начинает биться как безумное — тысяча ударов за секунду.

Демон. Они. Настоящий они. Не из сказок, которыми пугают детей.

Он улыбается. Медленно. Страшно. Клыки — точно клыки — блестят.

Отшатываюсь. Спотыкаюсь о собственные ноги. Падаю. Больно ударяюсь копчиком.

Вскакиваю. Бегу.

Не помню, как добежала до своей комнаты. Не помню, как закрыла дверь. Помню только — сижу в углу, обхватив колени. Трясусь. Зубы стучат — та-та-та-та, как барабан на празднике.

Монета все еще в кулаке. Горячая теперь. Обжигает кожу.

Разжимаю пальцы. На ладони — красный след. Круглый. Как клеймо.

На монете уже не дракон. Морда демона — рогатая, клыкастая, ухмыляющаяся.

Или мне кажется? Трясущимися руками подношу к свече. Нет. Дракон. Обычный дракон.

Но я знаю, что видела.

Лицо. Красные глаза. Клыки.

И ещё... ещё я знаю, что между ног все еще мокро. Все еще горячо. Несмотря на страх. Или из-за страха?

Что он сделал со мной одним взглядом?

Кто он?

Что он?

И почему... почему я хочу вернуться и посмотреть еще?

Сижу в углу. Считаю секунды. Один. Два. Три. Четыре. На сто двадцатой сбиваюсь. Начинаю заново.

Монета в ладони остыла. Обычная серебряная монета. Дракон на одной стороне, иероглиф "удача" на другой. Поворачиваю её под разными углами к свече. Дракон остается драконом. Не превращается в демона. Значит, привиделось?