Мясная Башня. Том 1 - Павел Белянов

Сивый сидел один и пил из деревянной кружки. Своих у него рядом не было. Он не смотрел ни на кого, и на него не смотрел никто, кроме Кости.

— Двенадцатый уровень, — сказал Курт, не поворачивая головы. — Легендарный меч. И сидит тут, в этой дыре, третий вечер, я его вчера видел.

— Почему сидит?

— Не знаю, — сказал Курт. — Он с прошлой волны застрял в лесу и переплатил за выход. Ему надо на десятый этаж, а он сидит на третьем и пьет. Это либо очень умно, либо очень плохо.

Драка началась из-за места.

Костя даже не заметил, с чего пошло. Просто за столом у входа поднялся шум, потом кто-то встал, потом кто-то толкнул, и через секунду двое покатились по полу, а кружки полетели.

Костя встал раньше, чем подумал.

Он всегда так делал. На пожаре, на воде, в стартовом зале, где угодно. Он встал и шагнул, и его поймали за рукав.

Нора.

— Сядь, — сказала она.

— Там дерутся.

— Сядь, Костя. — Она держала крепко. — Смотри.

Он посмотрел.

Никто в таверне не двинулся. Двадцать пять человек продолжали есть. Кто-то отодвинул чашку, чтоб не сшибли. Гуга у очага даже не обернулся, только повысил голос, не оборачиваясь:

— Стол не ломать!

Драка кончилась через минуту сама. Один из двоих сел на пол и стал ощупывать зубы. Второй поднял свою кружку, посмотрел, что в ней ничего не осталось, и пошел к очагу за новой. Через две минуты они сидели за одним столом, и один что-то говорил, а второй кивал, зажимая рукавом губу.

— Тут так каждый вечер, — сказала Нора и отпустила его рукав. — Не лезь. Тут это как в бане поругаться. Ты полезешь разнимать, и они оба на тебя пойдут, потому что ты чужой.

Костя сел.

— Как ты это знаешь?

— Я на этажах жила по неделе, — сказала Нора. — В таких деревнях. Знаешь, чему я там научилась? Отличать, когда бьют по злобе, а когда просто бьют. По злобе тут раз в месяц, и тогда никто не ест, все смотрят.

Она отпила из чашки.

— Ты вставать не разучился, — сказала она. — Это хорошо. Просто соображай сначала, а вставай потом.

Разговор про Башню начался ближе к ночи, когда народ размяк.

Костя не помнил, кто начал. Кто-то за средним столом сказал что-то про этажи, и его подхватили, и через минуту говорила половина таверны.

— Машина она, — говорил мужик с обожженной шеей. — Механизм. Кто-то ее построил давно и ушел, а она работает. Как мельница без мельника.

— Ага. И мелет нас.

— И мелет. А чего ей еще делать, ее так сделали.

— Зверь она, — сказал другой, от очага. — Мы у нее в кишках. Ты этажи видел? Это не этажи, это кольца. Мы по ней снизу вверх идем, как еда.

— Тогда б она нас переварила и все.

— А она и переваривает. Просто медленно, чтоб растянуть.

— Проверка, — сказал третий, тихий, лет тридцати, и Костя заметил, что он до этого молчал весь вечер. — Нас проверяют. Всех, кто умер. Кто дойдет, того пустят.

— Куда пустят?

— Не знаю куда. Дальше.

Над этим посмеялись, но незлобно, и было видно, что этот спор тут ведут уже годы и что каждый держится своей версии, потому что без версии тяжелее.

А потом Гуга сказал от котла, не оборачиваясь:

— А я думаю, ей просто кто-то нужен.

В таверне немного притихло.

— Чего?

— Нужен ей кто-то, — сказал Гуга. Он мешал в котле и говорил в котел. — Сама она не может. Не знаю, почему не может, но не может. Ей человек нужен, внутри. Чтоб держал.

— Чего держал?

— Ее, — сказал Гуга. — Она ж стоит. Стоять само не стоит, стоять надо чем-то.

Секунду было тихо, а потом за столом у входа заржали, и кто-то крикнул, что Гуга шестой год стоит и потому у него все на свете стоит и держится, и заржали громче, и Гуга тоже засмеялся, и разговор поехал в другую сторону.

Костя сидел с пустой чашкой и смотрел ему в спину.

Он не понял, почему ему стало холодно.

Он вышел на настил ближе к полуночи, потому что в таверне стало нечем дышать.

Ночь в джунглях гудела. За частоколом орало, свистело, трещало, и где-то далеко ухало что-то большое, ритмично, как насос. Небо над пологом было темное, без звезд.

Костя сел на настил, свесил ноги и достал из-за пазухи лист с доски.

Он развернул его на колене и в свете из таверны еще раз прочел эти большие косые буквы, которые уползали вниз.

Она говорила мне не отпускать руку. Я отпустил.

Костя посидел, потом сложил лист и убрал.

Он думал не про мальчика. Он думал про то, что придется ему сказать. Что тетя Вера жива, наверное, она ведь не самая слабая, она пять дней ходила по мертвому лесу и не сдохла. Только вот врата закрылись, а она осталась внутри, и внутри теперь девять человек, и никто из них не выйдет никогда.

И что сказать девятилетнему, Костя не знал.

Он сидел с этим, и в какой-то момент поймал себя на другом.

Он поймал себя на том, что ему хорошо.

Хорошо по-настоящему, всем телом. Наелся. Выспался. Свои живы, все пятеро, и один из них смеялся сегодня так, что дрожал стол. У него есть щит, дешевый, но свой. У него в кармане пятнадцать искр и лист с заданием, которое он взял не за деньги.

И еще он поймал себя на том, что за весь день ни разу не покосился в угол.

Костя скосил глаза туда.

(Готовность: 0 %)

Ноль. Как вчера и как позавчера.

И он вдруг понял, что не боится этого нуля так, как боялся вчера утром. Что за день он к нему привык. Что цифра, которая шесть дней висела у него над плечом и считала его, как считают вес скотины, перестала считать, и это, если по-честному, было облегчение.

Никто не смотрит. Никто не мерит. Можно жить.

Костя посидел с этой мыслью и не заметил в ней ничего дурного.

За спиной скрипнул настил, и рядом села Нора. Она принесла две чашки и одну поставила ему.

— Не спится?

— Душно.

Они посидели молча. Нора отпила и сказала:

— Ты чего у доски взял? Курт говорит, ты какой-то лист снял и не сказал какой.

Костя достал лист и отдал.

Нора читала долго, дольше, чем нужно на четыре строки.

Потом сложила его и вернула.

— Я эту женщину помню, — сказала она. —