Кукла на троне - Роман Евгеньевич Суржиков

терпим к известной доле дураков — от одной до двух третей среди общего числа чиновников. Дурака невозможно обучить или заставить думать, но можно надрессировать, подобно собаке. Главное — никогда не возлагать на него задач сверх привычного набора трюков».

• • •

Кстати, о собаках. Вряд ли Праматерь Янмэй когда-либо видела гонки собачьих упряжек. Значит, кое в чем Мира уже превзошла великую предшественницу.

Гонки были затеей лорда-канцлера — одной из многих, нацеленных на знакомство столицы с культурой Севера. Оная культура представала смягченной, приглаженной, вылизанной — будто медвежонок с розовым бантиком. Например, в январское новолуние северяне традиционно купаются в проруби, чтобы смыть печали минувшего года. Окунаются с головой, невзирая на морозы, и нагишом, безо всякого стеснения. Придворные же под руководством лорда-канцлера устроили умывание снегом. В полночь выбежали во двор, наряженные в меха, бросили себе в лицо пару горстей снега, повизжали, похохотали, кто-то кого-то к общей радости опрокинул в сугроб. Затем стали пить горячее вино в полном восторге от приключения. «Ах, лорд Эрвин, вы так чудесно придумали!..»

Теперь вот собачьи бега. Настоящих ездовых псов при дворе не нашлось. Они и на Севере-то в наши дни редкость, Мира видала их лишь несколько раз: громадные серо-белые зверюги на голову выше волка, шерсть длиной в ладонь, тело — сплошные мускулы, а дышат так, что из глотки рвется пар. Красавцы!.. Вот только для придворных гонок мобилизовали обычных служебных собак: догов да овчарок. Недели две псари обучали их тому, как вести себя в упряжке, а собаки протестовали изо всех сил: лаяли, выли, грызли постромки и друг друга, просто ложились на снег. Наконец, их убедили, что с лордом-канцлером и его затеей придется смириться, как с неизбежным злом. Чувства собак были очень понятны Минерве. Для полноты унижения, их еще и принарядили: каждой псине накинули попону с гербом герцогства, такой же маячил на вымпеле над нартами. В гонках участвовали четыре упряжки: от Короны, Нортвуда, Альмеры и, конечно, Ориджина — куда же без него.

Настроенная скептически, владычица пришла с единственной надеждой: выпить горячего вина. Но атмосфера праздника увлекла ее: сияло солнце, искрился снег, гомонили люди, псы возбужденно подскакивали, рвались с места, подвывали. Им не терпелось: давайте уже, ну скорее, ну бежим! Погонщики едва их сдерживали. Азарт передался Мире, и она спросила соседа:

— Как вы думаете, кто победит?

— Надеюсь, Корона, ваше величество. Но боюсь, что Ориджин — вы только взгляните на этих страшных овчарок!

Овчарки Ориджина действительно смотрелись жутковато: лохматые настолько, что даже глаз не видно, — лишь горы меха да клыкастые пасти! Молодой кайр дразнил их, теребя «зайкой» перед мордами, овчарки свирепели.

— Боитесь, что Ориджин? — Мира с улыбкой глянула на соседа.

Конечно, это был столичник — и важный столичник, первый дворцовый секретарь. Собственно, она оказалась рядом не случайно, надеялась перемолвиться с ним, да только отвлеклась на собак.

— Хватит с Ориджина и одной победы… Не так ли, ваше величество?

Первый секретарь был молодым парнем — лишь лет на семь старше Миры. Первородный янмэец, как и она. Судя по изгибу рта, самоуверенный нахал. Судя по глазам, отнюдь не дурак.

— Я знаю вас, сударь, — сказала Мира.

— Баронет Дориан Эмбер, род Янмэй Милосердной, к вашим услугам, — первый секретарь взмахнул косматой шапкой, будто шляпой.

— Вы — тот, кто планирует все на свете.

— Не на свете, а только во дворце, ваше величество.

— С меня и этого довольно. Вы решаете, когда мне есть, когда спать, с кем встречаться, куда ходить. Даже мой отец-рыцарь давал мне больше свободы!

— Смотрите, ваше величество: сейчас начнут!

Мира хлопнула ресницами:

— Вы проигнорировали мое замечание?!

— Голос вашего величества звучал кокетливо. Простите, я не нашелся, как среагировать.

— Вам почудилось. На самом деле, я очень, очень зла!

Наездники встали в упряжках, взяв одной рукой поводья, а другой — длинные шесты с заячьими шкурками. За Нортвуд ехал младший сын графа, за Ориджин — кайр со странным прозвищем Сорок Два, за Альмеру — какой-то рыцарь, за Корону — знакомец Миры, капитан Харви Шаттэрхенд. Лорд-канцлер вышел вперед с флажком в руке, рядом с ним была Аланис Альмера.

— Во имя Короны и Севера… — начал лорд-канцлер, Аланис ввернула:

— Во славу Янмэй и Агаты!..

— Ради дружбы между землями Империи… — Ориджин подмигнул ей, передавая слово.

— …и ради всеобщей любви к собакам, — подхватила Аланис, — объявляем гонки…

— …открытыми! — вскричал лорд-канцлер.

Приняв возглас за сигнал к старту, три из четырех упряжек тут же рванули с места, лишь альмерская осталась стоять.

— Нет, нет! — Ориджин замахал флажком. — По слову «старт!»

Но псов было не остановить — они уже вовсю сверкали пятками, швыряя снег в лица наездников.

— Не стойте, езжайте, езжайте! — Аланис накинулась на гонщика под гербом Альмеры. — В погоню!..

Альмерские доги — сильные, но спокойные — стали вальяжно набирать скорость.

— Ленивые твари!

Аланис хлестнула ближайшего пса, как коня. Но песий нрав — не конский. Вместо бежать быстрее, дог рванул к Аланис, чтобы укусить. Нарты опасно накренились, грозя опрокинуться.

Ориджин, видя это, завопил:

— Ааа! Не бегите ко мне! Ненавижу песьи слюни!..

Явно сказано на потеху толпе, и толпа пришла в восторг:

— Да, хватай его! Куси северянина!..

Сообразив, что делать, Аланис побежала вдоль трассы. Доги погнались за нею и набрали скорость в нужном направлении. Девушка отскочила в сторону, нарты промчались мимо и унеслись следом за соперниками, что уже вырвались ярдов на двадцать. Дворяне восторженно апплодировали. Мира смеялась, прижав к губам ладошку.

— Видите, ваше величество, — сказал баронет Эмбер. — А вы не хотели идти!..

— Откуда знаете, что не хотела?

— Я же планирую ваш день. Десять-тридцать: начало сомнений. Десять-сорок-пять: разгар мыслей о вреде праздности. Одиннадцать-ноль-ноль: акт самопожертвования — мучительный выход на гонки.

— Сударь, вы флиртуете со мною?

— Пытаюсь погасить вашу очень-очень злость.

— Да, благодарю за напоминание! — Минерва смерила баронета предельно суровым взглядом. — Я очень зла. Дайте мне свободы, сударь.

— Простите, ваше величество. Мне думалось, вы любите графики.

— Отчего вы так считали?

— А как можно их не любить? Графики — самое приятное в жизни. Обожаю их составлять. Если бы кто-то составлял графики для меня самого, я был бы вдвое счастливее.

— Вы шутите, а я